Андрей Хуснутдинов 
Гугенот

: Roxana; ocr&amp;spellcheck: izaraya
«Гугенот: роман / Андрей Хуснутдинов»: Снежный Ком М; Вече; Москва; 2010
ISBN 978-5-904919-03-0, 978-5-9533-5012-9
Аннотация

Возможно ли предвидеть будущее или даже — планировать его? Странные сообщения, звонки, записки. Предсказанные события и запрограммированные встречи, рядящиеся обычной случайностью. Любой может быть вовлечён в эту незримую и опасную игру. Попытки разобраться в происходящем не просто тщетны, но пагубны, как неосторожные движения увязшего в болоте человека. Когда слишком пристально вглядываешься в будущее, уже и прошлое не так прочно, и настоящее — зыбкий мираж.
Кто затеял все это и, главное, зачем?

Андрей Хуснутдинов
ГУГЕНОТ

Под синей кожей «Ваша почта» было новое письмо и в нем две строки: «Завтра по ул. Завряжского не ходите. Вас убьют». Без подписи.
Подорогин кликнул иконку «ответить» и ответил: «Мудаки». Модем заморгал крохотными квадратными глазками. Подорогин с зевком огладил скулы. «Ваше письмо „мудаки“ &lt;pp2004@dsp.ru&gt; отправлено», — появилось на запыленном экране. Подорогин выключил модем, сжал кулак и с силой — так что монитор уперся дырчатым затылком в стену и затрещал — вытер экран рукавом пиджака. В пальто, брошенном на стулья, блеял забытый мобильник. После седьмого или восьмого звонка телефон замолчал. Подорогин потянулся за сигаретами, но тут грянул настольный аппарат.
— Да, — сказал он, сняв трубку и еще не слыша коротких потрескивающих гудков, — м-мать… Ирин Аркадьна!
За стеной кабинета раздался глухой удар, звякнув, закачалась стеклянная створка шкафа. В дверях проклюнулось испуганное лицо секретарши.
— Почему на звонки не отвечаете? — спросил Подорогин.
Ирина Аркадьевна хотела что-то сказать, но, поперхнувшись, закашлялась. Подорогин увидел на ее припудренном подбородке мучнистый мазок кофе и махнул рукой. Дверь закрылась. В приемной снова закачалось стекло. Закурив, Подорогин подошел к окну, раздвинул пальцами пластинки жалюзи и, замерев, так, словно дразнил кого-то, глядел на заснеженную улицу. Машины медленно, будто ощупью, двигались в ледяной чернеющей лаве проспекта. На пустой остановке буксовал троллейбус. Прохожие, чьи заснеженные зонты с высоты четвертого этажа казались срезанными арбузными шляпками, игнорировали роскошный финский портал супермаркета, занимавшего цоколь здания. На шведской брусчатке, освещенный витринами, под мутным полиэтиленовым куполом ворочался нищий. Время от времени старику приходилось стряхивать с протянутой руки тающий снег.
Василий Ипатьевич Подорогин — тридцати восьми лет, разведенный муж, отец двух детей и владелец универсального магазина «Нижний» — засек на часах минуту, в течение которой его заведение не посетил ни один человек.
Снегопад усиливался.
Подорогин затушил сигарету о сапфировое стекло «ролекса», сдул пепел и снял с зарядного устройства рацию:
— Санёк…
— Я, Василь Ипатич! — по-армейски отозвался Санёк.
— Там у входа опять Митрич расположился. Или, может, не он…
— Есть, Василь Ипатич!
— Да погоди. Без мордобоя чтоб. Дай стольник, пусть уйдет.
— Чего?
— Что — чего?
— Стольник — чего, Василь Ипатич?
— Баксов! — подбоченился Подорогин.
— Есть! — обрадовался чему-то Санёк.
Подорогин дождался, пока под красным, размером чуть не с крышу беседки, зонтом Санёк вышел из магазина и протянул под полиэтиленовый купол деньги. Купол смялся, из-под него выстрелили облачка пара — бомж благодарил начальника службы безопасности «Нижнего». Санёк что-то ответил и захохотал. Прохожие, обходя их, сбавляли шаг и оглядывались.
Подорогин вернулся за стол, раскрыл ежедневник, но, подумав, отложил книжицу. В кабинете душно и плотно пахло масляным радиатором. В стаканчике для карандашей почему-то оказался рейсфедер. Из пальто снова сочились телефонные звонки. Подорогин надул щеки, приставил ко лбу кулак и, резко разведя локти, выдохнул. В настенном зеркале отражалась его ровно скальпированная макушка. Часы над зеркалом показывали половину четвертого. Пригладив вихор на виске, он надел пальто и бесшумно миновал приемную, где, склонившись над цветочным горшком, Ирина Аркадьевна сморкалась в полотенце с петухами — его подарок на Рождество.
В торговом зале покупателей оказалось человек двадцать, не больше. Из восьми касс работали четыре и только две в эту минуту пробивали покупки. Сначала Подорогин хотел пройти служебным ходом между бакалейными стеллажами и стеной склада, но, передумав, завернул в винно-водочный отдел и взял две бутылки армянского коньяка, одну из которых сунул в карман пальто. Не знавший его новобранец что-то сказал по рации, после чего на весь зал разлетелся трескучий гогот Санька: «Под… ни ларинги… дак!.. шеф!»
Подорогин подошел к кассе и набрал Санька по мобильному:
— Я тут на пятой. Комм.
Пока млеющая кассирша пробивала коньяк, фигура запыхавшегося начальника безопасности выросла в конце турникета кассы. Подорогин взмахнул пальцами, подзывая Санька. Тот приблизился, но ровно на столько, чтобы не преступить порога арки магнитодетектора. Подорогин повторил жест. С опущенной головой Санёк прошел к кассе. В то мгновенье, когда он оказался под аркой, сработала сигнализация. С потолка пролилась пронзительная синтетическая гуща «Турецкого марша». Кассирша замерла с приоткрытым ртом. Санёк, закусив губу, барабанил антенной рации по стойке со «сникерсами».
— Ты чего шумишь? — спросил Подорогин, перебирая в бумажнике доллары и кредитные карточки.
Санёк молча переступил с ноги на ногу. На дисплее кассового аппарата колыхалась малахитовая сумма покупки. Кассирша привстала.
Подорогин сложил бумажник и прихлопнул им по ладони:
— У тебя рубли есть?
— У меня? — удивилась кассирша.
— А что? — поднял голову Санёк.
— За спирт заплати.
Девушка неуверенно и медленно села. Подорогин улыбнулся ей, указал мизинцем на Санька, с каменным лицом полезшего за деньгами куда-то под кобуру, и, заинтересовавшись, дважды прочел на жетоне форменной блузки: «Кассриша».
У дома он по обычаю припарковался возле детской площадки. Посреди забытых до весны обледенелых качелей, отшлифованных железных горок и стоявших полукругом растрескавшихся столбов с прогнутыми перекладинами — сооружения, которое дети почему-то называли «стеной плача» — горбилась снежная баба. На прошлой неделе, поругавшись с Натальей, Подорогин слепил эту бабу при бурном и посильном участии дочек и прочей восхищенно галдевшей дворовой детворы. С той поры бабе успели оторвать голову, вбить вместо веточек-рук пластиковые бутылки из-под пива «Очаковское» и обжечь со всех сторон мочой.
Склонившись к рулю, Подорогин посмотрел на окна своей бывшей квартиры.
В детской было темно, свет горел в кухне и в гостиной.
Он набрал домашний номер. На экранчике телефона появилась надпись переливчатым бисером: «Home».
— Привет, это я.
— Привет! — Наталья слегка задыхалась. Она не узнала его.
— Из кухни бежала?
— Тьфу… Это ты?
— А что — кого-то ждешь?
Она шумно выдохнула в нос.
— Знаешь что, иди в задницу.
Подорогин засмеялся.
— Я внизу. Что-нибудь нужно?
— Иди в задницу.
— Девчонки дома?
Помолчав, Наталья бросила трубку.
Подорогин поднял воротник пальто, открыл дверцу и медленно, как в воду, опустил ноги в сугроб. Под свежим снегом была бугорчатая ледяная корка.
Он включил сигнализацию и уже готовился шагнуть на расчищенный тротуар, когда увидел возле снежной бабы нетерпеливо притопывающую фигуру. Фигура расталкивала отвисшие от затвердевшей грязи полы солдатской шинели и, матерясь, сосредоточенно копошилась в ширинке. Иногда, чтобы удержать равновесие, ей приходилось упираться в снеговика плечом. Подорогин обошел джип, зачерпнул снега и слегка сжал его в пригоршнях. Обождав, пока фигура замрет на прямых ногах и в воздухе созреет облако пара от затрещавшей струи, он бросил снежком в шерстяной затылок. Послышался глухой картонный удар и вскрик, после чего, подминая под себя снежного голема, с протяжным охом фигура завалилась на живот.
Отряхнув ладони, Подорогин вошел в подъезд и с силой притопнул, сбивая с ботинок снег.
На звонок Наталья не открыла ему, он отпер дверь своим ключом. Она была на кухне. В квартире сильно, как-то с перевесом пахло лакированным деревом паркета и корицей. Со времени переезда этот запах все чаще преследовал здесь Подорогина. Впрочем, уже не столько это был запах, сколько воздух — посторонний, чужой воздух. Атмосфера для гостя. Не найдя своих тапочек, он зашел в кухню разутым. Наталья сидела у окна. Поставив локти на стол, она смотрела в синюю глубину двора и накручивала на палец волосы у виска. Подорогин сел напротив, достал сигареты и подтянул к себе пепельницу. От распахнутой форточки сквозило по полу.
— Девчонки где?
Наталья со вздохом сложила руки. Браслет и часы щелкнули по столу.
— У мамы, — ответила она, взглянув на часы.
— Зачем?
Наталья опять отвернулась к окну. Подорогин потянул носом воздух — показалось, пахнет спиртным.
— Ангина, — сказала Наталья. — У Маруськи кончается, у Маринки начинается. Что еще?
— Ничего. — Он нащупывал по карманам зажигалку.
— Раз ничего, так хватило бы и звонка. Без визитов.
— Хватило бы, — кивнул Подорогин, — если бы ты трубку меньше бросала.
Наталья устало склонила голову.
— Подорогин — ты позвонил, когда уже был здесь. 
Улыбаясь, он поджег сигарету.
— Дуй в окно, — предупредила Наталья.
Во дворе в это мгновенье полыхнуло белым и прогремел раскатистый сдвоенный выстрел. Подорогин увидел свой джип, который был не вишневого, а какого-то сиреневого оттенка. Заголосили и засмеялись мальчишки. С деревьев крошилась воробьиная стая.
Наталья вышла из кухни, потушила в прихожей свет и вернулась с тонкой коричневой сигаретой. Подорогин подвинул ей зажигалку. Наталья подкурила. Только теперь он заметил, что у нее накрашены глаза и губы.
— Таблеток не надо каких?
— Не надо. — Наталья пустила струю дыма над его головой. — Детей надо меньше в снегу валять.
— Прекрати. — Он скрестил и поджал ноги. — Больше недели прошло.
— Слушай, — усмехнулась она, — чего тебе нужно-то? На дочек приехал полюбоваться? Так ты даже не знаешь, где они. На меня?.. Ну — что?
— На тебя, — мрачно кивнул Подорогин.
Наталья отмахнулась сигаретой. Под толстым махровым халатом на ней было шелковое белье. Лилово-сиреневого цвета. Точь-в-точь как джип под вспышкой.
Подорогин аккуратно пристроил дымящийся окурок на краю пустого блюдца, ослабил узел галстука и расстегнул воротник. Он чувствовал, что у него начинают гореть лоб и скулы.
— Что-то я не пойму, Наташ… Ты чего орешь-то на меня?
Краснея от гнева, она смотрела мимо него и молча, не выпуская сигареты, потирала кончики свободных пальцев. Подорогин подошел к мойке, хлебнул воды из-под крана и ополоснул лицо. Сбоку сложенных стопкой немытых тарелок в раковине стояли два хрустальных фужера. Подорогин склонился ниже, отирая рот. Бокалы кисло пахли шампанским. Наталья с шумом захлопнула форточку.
«Что теперь?» — подумал Подорогин, упираясь кулаками в дно мойки и чувствуя, как ледяная струйка воды стекает за воротник.
В следующую секунду он чуть не вскрикнул, обмякнув: в кармане рубашки ожил телефон. Первый звонок был настроен на вибрацию.
— Да!
— Василь Ипатич, это Ирина Аркадьевна. — Секретарша заговорщицки снизила тон: — Звонил Тихон Самуилыч.
Подорогин накрыл ладонью свободное ухо.
— И что?
— Он не мог дозвониться до вас и просил передать, что возвращается не сегодня, как планировал, а через неделю. Что-то срочное у него. Звонить в банк, говорит, тоже нельзя. С пролонгацией. То есть он позвонил бы, но нельзя. И вам самим туда сейчас тоже лучше не ходить. Их из Центробанка с прокуратурой трясут.
— Кого?
— Ну — их. Банк.
— Все? — спросил Подорогин.
— Все, — опешила Ирина Аркадьевна. «М-мать! — прошептал он сквозь зубы. — М-мать!»
— Ты чего? — насторожилась Наталья.
— Ничего. — Подорогин отключил связь. — Последние известия…
Она непонимающе и в то же время требовательно смотрела на него.
Подорогин сунул трубку в карман.
— А ты ждешь новостей?
Наталья взяла со стола его потухшую сигарету.
— Кто у тебя? — спросил Подорогин. Она не глядя бросила окурок в мойку. Подорогин оправил пиджак и молча вышел из кухни.
Пытаясь представить себя со стороны, не торопясь, как будто занимался привычным делом, он отдергивал гардины, заглядывал в шкафы и под кровати. Постель в спальне была аккуратно заправлена. В детской пахло застарелым дымом бенгальского огня. На лоджии стояла полуосыпавшаяся, в заиндевевших струпьях фольги и серпантина елка. В ванной Подорогин долго и тщательно мыл руки. В туалете зачем-то раскрыл полку с инструментами и впустую спустил воду. В его бывшем кабинете на софе спала кошка и были разбросаны игрушки. За стеклянной дверцей книжного шкафа красовался мятый рисунок «лендровера» (свою машину он узнал по тщательно выписанному госномеру) с загадочной подписью: «Ленин». Подорогин провел пальцем по пыльной поверхности стола, взял и бездумно пролистал какую-то книгу. Наталья не только не пыталась остановить его и скандалить, но даже не вышла из кухни. Наверху у соседей не то передвигали мебель, не то ссорились. Подорогин потрогал лоб, вернулся в прихожую, оделся и хлопнул дверью.

Сначала он хотел напиться в одиночку, но еще на полдороге в ресторан позвонил Шиве. Кабинка, обшитая обугленными по краям брусками дерева, была наиболее удалена от подиума, топот кордебалета вызывал в ней наименьший сейсмический резонанс. Подорогин закусывал третью рюмку, когда на скамью против него сначала полетел обшарпанный ридикюль, а затем плюхнулась Шива. Она уже была на бровях. Невзирая на подкуренную сигарету Подорогина и коробок спичек на фарфоровой подставке, она потребовала у официанта зажигалку. Закурив же, взглянула на Подорогина так, будто он только что материализовался перед ней, расширила косящие от выпитого глаза и сообщила тоном озарения:
— О, а я думаю, чего не хватает?.. — мю-жи-ка.
— Привет, — сказал Подорогин.
После этого, задумавшись, Шива принялась сколупывать ногтем застывшие потеки парафина со свечки. По телевизору, вознесенному над их головами под самый потолок, транслировали сигнал с камеры наружного наблюдения. Четвертую рюмку Подорогин выпил при полном молчании. Зазвонил телефон. Не отвечая, Подорогин отключил его. Тогда, паясничая, Шива достала свой «сименс», одним нажатием набрала номер и затеяла беседу с каким-то Кодером. Подорогин молча наблюдал за ней. Она много и невпопад материлась и, поджав трубку плечом, растирала на ладони парафин. Затем кордебалет объявил антракт. Сделалось очень тихо. В зале рассеянно гремели ножи и вилки. Зевнув, Шива отложила телефон (голос Кодера все еще слышался из динамика), выпила водки и направилась в уборную. Двумя пальцами Подорогин поднес трубку к уху. Кодер был поэт. Или актер:

Чем я тебя обидел, сука,
Когда с барахты по весне
Вошел в тебя без памяти и стука,
Как ходят сумасшедшие во сне?

Чему ты плакала так ласково
И сопли плавила чего,
Так, будто снова умер академик Сахаров
И эс эс эр…

Подорогин нажал кнопку «end» и положил телефон на прежнее место. Однако секунду спустя оцарапанный, в следах засохшей помады экранчик озарился аквариумной зеленью. Раздался звонок.
— Да, — хрипло ответил Подорогин.
— И эс эс эр пустил по миру Горбачев,  — закончил Кодер оборванную строчку и, повышая голос, опасаясь, видимо, что его снова прервут, выстрелил последнюю строфу:

Не демократка ли еврейка,
Лолита ль ты какая, Люсь?
Течешь, как крона-батарейка.
Молчи, пока я не восстановлюсь!

После чего отключился сам.
Подорогин взглянул на приближающуюся Шиву. В центре зала она медленно обошла столик с одиноким и призывно улыбавшимся ей бородачом. С подиума, отставив автоматическую швабру, за ней укоризненно следила уборщица. Замахнувшись на бородача локтем, Шива чуть не упала. Смягченным ленинским жестом официант указал ей на Подорогина. К кабинке она приблизилась с поднятыми крестом руками. Зрачки ее были расширены, крылья носа красны.
— Ты где была?
Шива с выдохом села.
Подорогин повторил вопрос.
— В туалете. — Она закурила.
— Когда я звонил, — уточнил он.
Она задумчиво посмотрела в потолок, ущипнула себя за бровь и прыснула со смеху, склонившись к столу:
— В туалете!
Подорогин налил себе рюмку.
— Знаешь, — сказала Шива, — почему я всегда прихожу к тебе такая несчастная?
— Почему?
— Потому что счастливой баба приходит к мужику от другого… ёбаря!  — Она щелкнула пальцами и, выставив подбородок, низко, клоунски, как могла смеяться только она одна, загоготала.
Дождавшись пока она умолкнет, Подорогин уверенно сказал:
— Еще раз увижу под ширевом — фидерзейн.
— Что? — не поняла Шива.
Он молча выпил и взялся за салат.
Шива откинулась на спинку скамьи и, затягиваясь сигаретой, обиженно водила лакированным ногтем по шее.
Давай-давай, подумал Подорогин.
Он и не скрывал от нее никогда, что она мало интересовала его как женщина. Еще меньше как собеседник. Тем более он сторонился ее сумеречных компаний. Спал с ней и снабжал ее деньгами он только потому, что Шива была единственное, что оставалось от Штирлица. Его, Штирлица, завещание ему. Хотя и не подписанное. Хотя и путавшееся с кем попало. Именно поэтому он не мог просто платить ей. Давать ей деньги и не спать с ней означало низвести ее до положения Митрича, побирушки. Она сгорела бы со своими кодерами за полгода. В этом он был уверен как мало в чем другом.
— Поешь? — сказал Подорогин примирительно.
Поджав губы и продолжая водить ногтем по шее, Шива смотрела мимо него.
Однажды она перепутала номера телефонов его и жены, разнившиеся на последнюю цифру, и Наталья без труда вытянула из нее все, что было необходимо для окончательной, решительной склоки. Более того — записала весь их разговор на магнитофон. Подорогин до сих пор помнил ощущение жара и пустоты в отбитой ладони. Наталья тогда слегла с сотрясением мозга, а он с сорванными связками запил на несколько дней. То есть из-за Шивы он не только был вынужден подать на развод, но и впервые в жизни оказался под капельницей.
— А я беременна, — сказала Шива тоном озарения.
Подорогин подавился салатом, выплюнул его остатки на пол, вытер рот и долго, со злостью комкал салфетку.
Официант принес бутылку воды. Шива налила себе полный стакан и сломала в пепельнице сигарету.
Отставив стул, Подорогин пошел в туалет, прополоскал рот и вымыл лицо. От водки у него уже шумело в голове и пекло в горле. Он любил это взвешенное состояние во хмелю, но знал, что если не сделать перерыва сейчас, дальше остановки может не быть. Дурацкая эскапада Шивы пришлась кстати.
— Эскапада, — сказал он, оттягивая пальцем ножевой шрам под скулой.
«Закатить эскападу» у Штирлица называлась раздача спиртного и чаевых в казино в дни его баснословных выигрышей. В один из таких дней Подорогин, ходивший рядовым вышибалой с накрахмаленным воротничком и газовым пистолетом под мышкой, вывел бывшего одноклассника черным ходом — у парадного Штирлица дожидались. Штирлиц ему тогда предложил пять тысяч долларов на месте. Повинуясь какому-то фантастическому наитию, Подорогин решительно отказался от денег. А через неделю казино закрыли. Подорогина до сих пор пробирал озноб при воспоминании о том, как он уходил дворами от милиции — с накрахмаленным воротничком и газовым пистолетом под мышкой. Через неделю Штирлиц сам нашел его. Они встретились в захудалом окраинном кафе. В крохотном темном зале дребезжал холодильник, и на стенах, точно открытки с видами, лоснились куски клейкой бумаги с утонувшими мухами. На этот раз Штирлиц предложил готовую фирму, пятьсот тысяч первоначального взноса и связи в виде Тихона Самуилыча. Подорогину лишь оставалось развести руками. Впоследствии Штирлиц неоднократно кредитовал его «негоцию» и, бывало, не отказывал себе в удовольствии пригласить своего школьного обидчика в казино — «прикрытия для». Последний заём в сорок с лишним тысяч Подорогин так и не вернул ему. Не успел. Штирлиц, чего никогда не случалось прежде, спросил, возможно ли собрать деньги на неделю раньше. Хотя бы двадцать пять тысяч. Подорогин ответил, что нет, и это была чистая правда: магазин только открылся, денег не хватало даже на бензин. Штирлиц назвал Подорогина гугенотом (так, по заглазному прозвищу своего бывшего покровителя, авторитета Гургена, застреленного за картежным столом, он почему-то называл всех непрофессиональных картежников), откланялся, а три дня спустя его отрезанную голову с вытекшим глазом и разорванным ртом подбросили к дверям одного из подпольных игорных домов. Голова была завернута в прозрачный пластиковый пакет с надписью красным маркером: «Мизер». Подорогина тогда не только вызывали на опознание, но и допрашивали. Если бы не Тихон Самуилыч, подпиской о невыезде дело могло бы не ограничиться. В конце концов всплыло тело бомжа со следами крови Штирлица на руках, и Подорогину принесли официальные извинения. Хоронить товарища ему было предложено за свой счет — родственников у покойного не нашлось ни души, Шиву же тот еще накануне откомандировал за границу. Штирлицу зашили рот, вместо вытекшего глаза под веко вделали полусферу от шарика для пинг-понга, а вместо тела приставили розовое, с отбитыми кусками покрытия туловище манекена из отдела одежды «Нижнего» — с костюмом от «Хьюго Босс» заодно. Через несколько дней после похорон Подорогин получил заказное письмо. На тетрадном листе было всего две строчки. Штирлиц просил его позаботиться о Шиве и прощал долг. Истинный смысл этих строчек открылся Подорогину позднее. На одной из попоек в офисе играли в вист, зашел разговор о карточных долгах, и кто-то из бывших блатных рассказал о системе «переадресации»: должник мог назвать кого-нибудь из своих знакомых, способных обслужить просроченную сумму — жизни таким образом он бы себе не выгадал, но убили бы его запросто, без зверства.
Держа ладони под электрической сушкой, Подорогин ни с того ни с сего подумал, что не хочет возвращаться в зал. Если бы в уборной было окно, он бы, наверное, вылез сейчас в окно. Опустив руки, он брезгливо потряс пальцами. Из крайней кабинки доносились стоны, частое шарканье и спаренные удары по деревянной перегородке. Подорогин приблизился к кабинке. Дверца, приподнятая над полом, была затворена, но не заперта. Из-под нее по грязному кафелю расползалось жирное маслянистое пятно. Было слышно, как об унитаз бьется пряжка ремня. Наклонившись, Подорогин коснулся пятна пальцем и поднес палец к лицу. Это было использованное машинное масло. Заглянуть внутрь кабинки Подорогин не решился. Он вытер палец о косяк, опять вымыл руки и, вернувшись в зал, потребовал себе счет. Шивы за столиком уже не было. На полированной столешнице с ее края тускнела надпись фиолетовой помадой: «Конннь». Он накрыл ее салфеткой.

Впоследствии, как всегда, сначала созрело пятно плесени на потолке, след давнишнего затопления, однако в этот раз Подорогин открыл глаза не потому что очнулся, а из-за ощущения, будто лежит лицом в горячей воде. Несколько секунд, не дыша, с растущим ужасом он пытался подняться из этой горячей воды, пока не почувствовал, что изо всей силы упирается в подушку затылком. Страшно, частями — в височных долях и над глазами — болела голова. Даже сомкнув веки, он все равно был уверен в том, что видит перед собой проклятое пятно.
Справа от него в постели лежала старая знакомая проститутка. Имени ее Подорогин не знал, даже вымышленного, так как всякий раз она представлялась по-новому и, кажется, всякий раз забывала его как клиента. Он не стал ее будить, а пошел на кухню, одну за другой с отвращением разжевал три таблетки цитрамона и запил их ледяным нарзаном. Тут и там на полу валялись клочки разорванных сторублевых купюр. На столе громоздился пакет с нетронутой снедью. В мойке стояла банка с мутной зеленоватой жидкостью. Ничего этого Подорогин не помнил. Приглаживая волосы, он поймал себя на мысли, что, умри он сейчас, вздумай уехать из города, никто, кроме Ирины Аркадьевны, не хватился бы его. Даже кредиторы.
Он сходил в прихожую, взял из обрызганного грязью пальто телефон и включил его. Трубка тотчас разразилась трелью, но, стоило поднести ее к уху, как связь оборвалась. Зато звонок разбудил девицу. Та долго ворочалась и вздыхала в постели, затем, обернутая по грудь покрывалом, молча проследовала мимо Подорогина в ванную. И только тут он увидел, что на нем ничего нет. Дождавшись, пока в ванной зашумит вода, он вернулся в спальню, надел трусы и открыл форточку.
На мобильном автоответчике оказались записаны три сообщения. Два от Тихона Самуилыча — с просьбой перезвонить — и одно, видимо, ошибочное. Некая молодая особа, не то кокетничая, не то волнуясь, сначала называла дробное число, не то ноль семь, не то ноль восемь, затем, и вовсе сходя на шепот, сообщала, что: «Он (смешок), скорей всего, будет на антресолях». Подорогин еще раз прослушал запись и запомнил время, когда она была сделана — 15:23. По всей видимости, это был именно тот звонок, что он проигнорировал вчера перед уходом из офиса.

По пути на стоянку он купил сигарет и сосиску в тесте, которую, разогревая, сонная киоскерша едва не спалила в микроволновке. С бумажной подложки капал расплавленный майонез и горчица. Чтобы не испачкаться, Подорогину приходилось тянуться ртом к отставленной руке. Так он в конце концов обжег язык, облил рукав и выбросил сосиску в снег. Была половина восьмого утра. В лиловых предрассветных потемках прохожие старались обходить друг друга с максимальным запасом.
Выезжая в промерзлой машине, Подорогин хотел закурить, но не мог найти зажигалку. Автомобильный прикуриватель запропастился куда-то еще в прошлом году. Подорогин отложил сигарету и подумал, что, скорей всего, забыл свой «ронсон» (подарок дочек к дню рождения) у Натальи.
От стоянки было одинаковое расстояние как до новой, так и до старой его квартиры, по два квартала в оба конца, поэтому сначала он решил заехать за зажигалкой. Он набрал домашний номер и с полминуты слушал длинные неровные гудки. Наталья, видимо, уже ушла на работу.
Отпирая входную дверь, он намеренно громко стучал ключами и возил ногами по половику. В прихожей пахло духами, на полочке трюмо были рассыпаны медные деньги и бижутерия. Не разуваясь, Подорогин зашел на кухню, но зажигалки здесь не оказалось. На подоконнике в чистой пепельнице лежал коробок спичек. Подорогин вдруг почувствовал, что у него начинает ныть под ложечкой. Откуда-то взялась кошка и стала тереться о ноги. Сняв ботинки, он зашел в спальню.
Постель была не заправлена, в комнате горел верхний свет. Нижнее белье, которое вчера он заметил на Наталье, валялось скомканным под стулом. К сиденью стула пристал раздавленный в лепешку бутон розы. Зажигалка лежала на прикроватном столике. На подушках темнели пятна от табачного пепла. Кошка запрыгнула на кровать и что-то вынюхивала в складках одеяла. Подорогин бросил поверх подушек шелковое покрывало и закурил. Проведя кулаком по затылку, он вспомнил, что не далее как на прошлой неделе платил за квартиру — Наталья пересылала все домашние счета на адрес офиса. Нет, решил он, лучше не продолжать в этом направлении. Себе дороже. Потушив свет, он вышел обратно в прихожую и стал обуваться. Однако, надев один ботинок, замер и выпрямился. Так, словно его одолевала сонливость, он осторожно подвинул пуф, встал на него и распахнул дверцы антресолей. Из душной прямоугольной тьмы, дохнувшей на него кислым запахом шампанского, он извлек сначала свои мокрые, липнущие к пальцам тапочки, а затем большую зеленую бутылку с обрывками фольги — в ней еще оставалось на донышке вина.

Приятелю, одному из управляющих своего мобильного оператора, он объяснил, что вчера в пятнадцать часов двадцать три минуты ему угрожали по телефону. Прежде чем обращаться в милицию, он хотел бы выяснить, с какого номера был сделан звонок. Возможно, этим все обойдется, а компания будет избавлена от официального разбирательства. Он звонил из машины, после того как еще дважды прокрутил сообщение на голосовой почте.
Приятель попросил десять минут и перезвонил через две. Он не только узнал, с какого номера поступил вчерашний вызов, но и связался с оператором абонента. Телефон был с анонимной сим-картой, покупка которой не требовала ни предъявления документов, ни даже липовой авторизации. Это значило, что проследить абонента будет возможно лишь в случае «оперативного перехвата». Подорогин уточнил, что такое — «оперативный перехват». Приятель в ответ сказал, что если Подорогин смотрел «Семнадцать мгновений весны», то должен помнить историю с попытками гестапо запеленговать радиопередатчик Штирлица. Методы с тех пор принципиально не изменились. Услышав имя Штирлица, Подорогин съехал на обочину, остановился, отнял трубку от уха и приставил ее ко лбу Из-под сиденья пассажира выкатился прикуриватель. Приятель продолжал что-то объяснять. Перебив его, Подорогин попросил назвать вычисленный номер телефона. Приятель извинился, так как ему звонили по параллельной линии. Подорогин недолго слушал изуродованную электронную тонику из «Лунной сонаты», затем отключил связь и снова приставил трубку ко лбу. Приятель вскоре позвонил ему сам. Он был сильно взволнован. Звонок, прервавший их разговор, оказался из сотовой компании — «той самой». Телефон, о котором речь, был реализован вчера в первой половине дня с двадцатиминутной картой и вчера же вечером предъявлен в один из фирменных пунктов продаж. Без передней панели, антенны и аккумулятора. Здесь-то и начиналось самое интересное. Во-первых, на трубке остались следы крови (а лучше сказать, она была залита кровью). Во-вторых, как выяснилось, кровь принадлежит ее мертвому владельцу (вернее, владелице). В-третьих, обо всех этих ужасах известно со слов следователя, каковой и доставил трубку для опознания ее ошарашенным продавцам. В-четвертых (и в главных для Подорогина): с трубки был сделан всего лишь один звонок.
— То есть, — подытожил Подорогин, — не сегодня-завтра я жду ментуру.
— Не знаю, — нервно прихохотнул приятель. — Может быть… Но для того, чтобы получить распечатку счета официально, им понадобится время. Предписание прокурора, ордер, и все такое.
— Спасибо, — вздохнул Подорогин. — Как сам-то вообще, семья?
— Что? — спросил приятель с заминкой, как будто не поняв или не расслышав вопроса. — Ах, не за что. Извини.
— Ну, давай.
— Всего…
Подорогин посмотрел на часы: Тихону Самуилычу звонить еще рановато.
— А в принципе, — рассудил он вслух, выруливая на дорогу, — и незачем.
Офис еще пустовал. Парадную Подорогину открыл заспанный охранник. Освещенная изнутри будка секьюрити походила на запотевшую витрину.
Поднявшись к себе в кабинет, Подорогин успел только снять пальто, как тот же охранник позвонил по внутренней линии:
— К вам тут… из уголовки.
— М-мать! — выдохнул Подорогин, откинувшись в кресле.
Прежде чем раздались шаги в приемной, он вытянул перед собой руки и растопырил пальцы. На правом обшлаге рубашки темнело жирное пятно.
За дверью кашлянули.
Подорогин опустил руки.
— Да!
В кабинет протиснулся (уловка Тихона Самуилыча — дверь на сильной пружине) человек небольшого роста в подмокшем синем ватнике и лыжной шапочке.
— Здравствуйте. — На полных щеках вошедшего лоснился влажный румянец и трепетала виноватая улыбка.
— Доброе утро, — сказал Подорогин.
— Следователь городской прокуратуры Уткин, — выдохнул человек. — Леонид Георгич. Удостоверение… — Отдуваясь, он полез во внутренний карман.
Подорогин включил настольную лампу.
— Да вы садитесь.
— Спасибо. — Леонид Георгиевич оглянулся через оба плеча и сел почему-то не в кожаное кресло у стола, а на дешевый стул возле зеркала. Там он долго и суетливо разоблачался. В комнате запахло потом и чем-то несвежим, напомнившим Подорогину прогорклую кухонную губку.
— Из метро?
— Да… — Леонид Георгиевич замер и пристально посмотрел в угол стола.
Подорогину показалось, что тот хочет о чем-то спросить его, но после паузы следователь громко, с треском чихнул.
— Машина, — пояснил он, погружаясь носом в рукав, — машина не завелась.
Закурив, Подорогин молча рассматривал своего гостя.
Леонид Георгиевич вытер лоб, положил на соседний стул конверт плотной серой бумаги и сделал глубокий вздох.
— Василий Ипатич, должен предупредить вас, дело серьезное.
— Вы, по-моему, хотели удостоверение…
— Ах да, конечно, — всполошился Леонид Георгиевич, — конечно!
Тотчас на стол под лампу легла просиявшая двуглавым орлом малиновая корочка. Мизинцем Подорогин распахнул ее. Все было в порядке. Такие малиновые корочки ему приходилось видеть не раз. Странность заключалась не в удостоверении, а, опять-таки, в поведении его владельца — подобного рода документы демонстрировались, как правило, с рук в течение долей секунды. На фотографии Леонид Георгиевич выглядел несколько старше своих лет и, что ли, безжизненней.
«И черт с тобой», — подумал Подорогин, возвращая корочку.
Леонид Георгиевич взял удостоверение медленно, неуверенно, как берут чрезмерную сдачу, и также неуверенно вернулся на стул.
Подорогин смерил задумчивым взглядом его мятую спину.
— Так вот. — Следователь поправил свой готовый свалиться ватник. — Дело серьезное, Василь Ипатич. Должен признаться, что еще вчера оно казалось безнадежным. Это убийство…
— Что?
— Убийство девушки.
— Леонид Георгич, а при чем здесь я?
— А при том, Василь Ипатич, что незадолго до смерти покойная — то есть пострадавшая — сделала один звонок. Со своего нового телефона она вообще успела сделать только этот один звонок.
— Вот же гад! — Подорогин хватил по столу кулаком и подошел к окну. — Простите, это я не вам…
Леонид Георгиевич достал из серого конверта несколько фотографий и разложил их под лампой.
Подорогин увидел страшно избитое тело в орошенном кровью снегу. На двух снимках, сделанных с разных сторон и с разного расстояния, девушка лежала лицом вниз, на третьем она была повернута на спину.
— Не узнаёте? — спросил Леонид Георгиевич.
Подорогин посмотрел на мертвое обезображенное лицо.
— А что тут можно узнать?
— В самом деле. — Следователь сунул фотографии обратно в конверт. — Но голос-то по телефону вы узнали?
Подорогин раздвинул полоски жалюзи: из парадных дверей «Нижнего» вышел охранник, за ним уборщица с дымящимся ведром и дворник с лопатой.
— Я не говорил с ней по телефону.
— Василь Ипатич… — Леонид Георгиевич робко присел в кресло у стола. — Я, конечно, могу сейчас откланяться, уйти. Ради бога. Однако тогда вам придется давать показания официально. Вы ведь знаете, что это такое?.. Час назад своему знакомому вы заявили, что вам угрожали в то время, когда был сделан звонок с телефона потерпевшей. Смею заверить, Василь Ипатич, что это был именно тот звонок. Мы можем это легко доказать.
— Хорошо, — обернулся Подорогин, — докажете. И что с того?
— А то, Василь Ипатич, что, по-видимому, к убийству девушки вы имеете самое прямое отношение.
— Это с какой же радости?
— Да вы же сами только что объявили мотив. Вам угрожали — и вы решились на ответные меры.
Подорогин погасил лампу.
— А мой знакомый не сказал, зачем я звонил ему?
— А это неважно.
— Нет, это важно. Потому что я звонил узнать, с какого номера был сделан звонок, — на следующий день  после убийства. Ладно: я убийца, заказчик и прочее. Но зачем мне узнавать номер своей жертвы на следующий день ? — Подорогин развел руками. — И, между прочим, какое-никакое, но у меня алиби. Свидетель… — он заикнулся, — …тельница.
— Все это, конечно, хорошо, — одобрительно закивал Леонид Георгиевич, — да, но это только слова. Все равно из-за звонка потерпевшей у нас нет никого, кроме вас. А после вашего разговора со знакомым и подавно.
— Уф-ф! — Подорогин выхватил из кармана телефон и положил его на стол. — Нате. Ешьте. Протоколируйте.
— Что это? — искренне удивился Леонид Георгиевич.
— Мо-биль-ник, — сообщил по слогам Подорогин. — Сотовый. Труба. С функцией голосовой почты. И с голосом вашей чертовой потерпевшей.
— Так вы все-таки говорили с ней?
— Да нет же! — заорал Подорогин, и так быстро, что следователь подался с испугом назад, взял телефон, набрал номер почты и бросил его на прежнее место.
На минуту в кабинете воцарилось молчание, поэтому голос девушки был хорошо слышен даже из крохотного динамика трубки.
— Время звонка, если интересует, также записано, — сказал Подорогин.
— Можно еще? — Леонид Георгиевич повертел пальцем в воздухе.
Подорогин включил запись снова. Следователь приблизился к трубке и приставил палец к подбородку.
В приемной щелкнул дверной замок, послышались шаги и кашель Ирины Аркадьевны. Закачалось стекло шкафа.
Дверь кабинета приоткрылась.
— Доброе утро, Василь Ипатич… — Лицо Ирины Аркадьевны было мокрым, стекла очков запотели, она с трудом удерживала дверную ручку. — Кофе?
Увидев, с каким интересом Леонид Георгиевич, обернувшись, рассматривает секретаршу, Подорогин ответил:
— Нет.
Дверь закрылась.
Леонид Георгиевич навалился грудью на край стола и повозил перед собой ребром ладони.
— Но… — Встряхнув головой, он постучал ногтем по столу. — Но почему вы сказали, будто вам угрожали?
— А что я должен был сказать — что любовник моей жены прятался от меня на антресолях?
— А он там был?
— Разумеется.
Леонид Георгиевич длинно вздохнул.
— Значит, будем работать по любовнику.
Подорогин задержал дыхание.
— Вы с ума сошли.
— Я, конечно, понимаю ваши оскорбленные чувства… — понизил голос Леонид Георгиевич.
— Да ни хрена вы не понимаете! — заорал Подорогин. — Оскорбленные чувства! Вы знаете, что мы разведены? Как вы это себе представляете?
Следователь почесал за ухом.
— Как представляю… Как обычные следственные мероприятия.
— А теперь встаньте на мое место! — продолжал кричать Подорогин. — Да даже на место жены — потому что в ее глазах это все будет выглядеть так, будто я с помощью прокуратуры гоняюсь за ее хахалями!
Леонид Георгиевич заерзал в кресле.
— Несерьезно все это как-то, Василь Ипатич, простите ради бога. Этот, как вы изволите говорить, хахаль — наша единственная ниточка к убийству.
— А почему вы вообще решили, что это убийство?
— Падение с крыши дома. Двенадцать этажей.
— И?
— Ей, Василь Ипатич, в спину стреляли из «Макарова».
— Черт. — Подорогин отер лоб. — Ну, положим, стреляли… И что?
— Да ничего. — Следователь шмыгнул носом. — Будем искать этого вашего хахаля. Но для начала я должен попросить ваш сотовый телефон.
— Зачем?
— В качестве вещественного доказательства. — Леонид Георгиевич поднялся. — Которое, кстати, свидетельствует в вашу пользу.
Подорогин нерешительно взвесил трубку.
— Надолго?
— До вечера, думаю, разберемся.
Подорогин отдал телефон.
— Сами зайдете?
— Нет. — Следователь надел ватник и с сомнением понюхал растянутую между указательными пальцами шапочку. — Расписаться в получении должны будете вы лично. Кабинет номер сто. Позвоните в районе часа.
— Куда?
— Сюда. — Леонид Георгиевич похлопал себя по карману, в который опустил телефон. — Не прощаюсь.
— Всего хорошего, — сказал Подорогин.
Дверь за следователем закрылась. В приемной звякнуло и заходило стекло шкафа, а после того как щелкнул замок двери офиса, послышался тихий недовольный голос Ирины Аркадьевны:
— Черт.
Подорогин встал у окна, ожидая, когда Леонид Георгиевич выйдет из здания. Однако тот так и не показался на улице.
Поднявшись на носки, Подорогин уперся лбом в стекло: поверх бетонного козырька над входом маячил затылок курившего охранника. На снегу плавала его синяя дымящаяся тень от желтой лампочки. На остановке буксовал пустой троллейбус. Подорогин решил, что слишком поздно подошел к окну, или же Леонид Георгиевич пробрался по периметру фасада за угол.
Зазвонил настольный телефон. Трубку параллельного аппарата взяла секретарша. Подорогин прислушался.
— Василь Ипатич, вас, — протрещала Ирина Аркадьевна по интеркому.
Прежде чем ответить, Подорогин коснулся серого конверта на столе, забытого следователем. «ДСП», — пузырился крупный чернильный штамп в углу конверта.
— Слушаю, Подорогин.
— Ну и сволочь же ты, Подорогин! — выпалила ему Наталья. — Сволочь и баба, блядь!
— Знаешь, что… — начал он, но не договорил — в трубке что-то с треском разорвалось и заныли частые, неодинаковые по тону гудки.

Через полтора часа после открытия магазина санэпидемстанция опечатала пункт видеоконтроля. В полдвенадцатого на улице было так же темно, как в восемь. Шел сильный снег. Подписывая протокол, Подорогин даже не пытался ничего возражать. Устное заключение инспектора было кратким: «Где работают, там и срут, Василь Ипатич. При всем нашем уважении». Подорогин распорядился выставить дополнительную охрану в торговом зале и у парадного входа «Нижнего». Кредитный отдел, несмотря на проверки в самом банке, работал без технических перерывов.
Ровно в час он позвонил на свою трубку. Первый звонок сорвался. Изо всей силы надавливая на клавиши набора, Подорогин перезвонил.
В гудящем эфире трассировали аккорды гимна.
— …ствуйте! — пробился с полуслова голос следователя. — А я вам звоню!
— Здравствуйте, — ответил Подорогин. — Зачем?
— Насчет этого вашего… э-э-э… Штильмана, Ростислава — Штирлица! — Леониду Георгиевичу приходилось кричать.
— Что?
— У меня мало времени, Василь Ипатич! У вас батарейка садится… — Голос следователя дробился помехами. — Тут такой вопрос: вы ведь до сих пор думаете, что виноваты в его смерти, так?
— В чьей?
— Штильмана.
— Вы что?
— Василь Ипатич, дело не в том, что вы не вернули ему долг, а в том, что он был причастен к закрытию казино — того, помните, где вы работали? Вы ведь тогда еще помогли ему уйти с деньгами — нет?
— А откуда вы…
— Василь Ипатич, повторяю: он был убит не из-за денег, а из-за того, что мы хлопнули казино. По его наводке. Передо мной сейчас все бумаги по делу. В том числе его собственноручное заявление.
Подорогин вытер лоб.
— Зачем вам это?
Леонид Георгиевич, очевидно, не слышал его.
— …Ведь этот Штильман, бестия — он же шахматами в школе занимался, кандидат в мастера? — ведь он еще тогда рассчитал ситуацию не только с антресолями, но и с вами, Василь Ипатич. Зачем вы выводили его черным ходом? Вы знаете, что он шулер? Зачем и по сей день вы согласны платить этой его наркоманке, которая обманывает вас? Вы в курсе вообще, что это он свел вас с вашей будущей, в смысле бывшей, супругой — нет?..
Подорогину показалось, что под ним проваливается кресло. С той секунды как услышал про Наталью, он уже плохо понимал, что говорит ему следователь. Водя кулаком по столу, он даже не сразу сообразил того, что связь прервалась, трубка молчит. Он спросил у Ирины Аркадьевны номер своего телефона и перезвонил. «Абонент временно недоступен», — был вежливый ответ автоматического оператора. Подорогин сидел неподвижно, глядя куда-то вбок от двери. В приемной шелестело радио. Раз или два он начинал вслепую искать сигареты, но, не нащупав пачки, забывал о ней. Его горячие пальцы, скользя по столешнице, оставляли на полированной поверхности медленно исчезающий след.
Как затем оказался на улице, он не помнил. Лишь после того как его догнал охранник и подал оброненный конверт с фотографиями, Подорогин увидел, что стоит возле остановки, без пальто, и разглядывает усеянную объявлениями плексигласовую стенку. «Познакомлюсь с другом (подругой)…» — начиналось одно объявление, написанное от руки. Подорогин кивнул охраннику, затолкал конверт в карман и двинулся в сторону «Нижнего».
Расчищенную брусчатку перед фасадом снова заметало снегом. Неподалеку от автоматических дверей под одним из пилонов портика бугрился свернутый полиэтиленовый купол Митрича. Сам Митрич что-то оживленно втолковывал лениво смеявшемуся дворнику.
Загребая ботинками снег, Подорогин пошел в обход цоколя. На боковом фасаде, который в отличие от главного был только бегло оштукатурен, лоснились пространные материки льда. В проулке между зданиями редкие снежинки перемежались каким-то серым пухом. Почему-то пахло свежевыпеченным хлебом. Во дворе Подорогин запнулся в заснеженной рытвине, упал и сильно ударился руками. На сбитой коже левой ладони выступила кровь. Он хотел идти обратно, но дорогу ему преградил малиновый фургон «кока-кола», который въезжал во двор тем же проулком. Подорогин набрал снега и сдавил его в руках. Хрипло сигналя, задним ходом фургон поднялся по бетонному пандусу к складским дверям «Нижнего». Там его ленивым матом приветствовали грузчики. В морозном воздухе глухо и отрывисто застучало железо. Петляющей Рубленой колеей от протекторов Подорогин прошел к магазину. Покрытая ледяной грязью дверь с табличкой «Служебный вход» была заперта. На стук никто не ответил.
— А ты сюда, ёп-ть, давай! — сказал ему, хохоча, кто-то из грузчиков и кивнул внутрь склада. — Вон сколько добра! Все за народный счет! Бери-бросай!
Подорогин зашел на склад. Пол у входа покрывала бурая студеная жижа. Коробки с баночным пивом, составленные штабелями неподалеку, были в инее. В углу стояла кара без задних колес. На вилочном захвате машины сушилось тряпье. Подорогин переступил жижу и направился между просевшими, грозно кренившимися ящиками с фасованной мукой к внутренним дверям. К его удивлению, их оказалось несколько. Он толкнул ближнюю. За порогом в невероятном количестве были свалены лопаты, метла, швабры, парило, с потолка капала вода. Обнаружив на следующей двери амбарный замок, а третью и вовсе заколоченной, Подорогин собрался вернуться, однако за предпоследней дверью открылся опрятный, выстеленный кафелем предбанничек. В прошлом году он лично заказывал этот кафель в Испании, образцы плитки до сих пор пылились в бухгалтерии. Из предбанничка вели еще две двери. На правой висела бумажная табличка «Вход платный», на левой отсутствовала не только ручка, но и замок — в круглом отверстии сквозило что-то желтое. Подорогин пошел налево и оказался в безлюдном зале игровых автоматов. Пол устилала кирпичная крошка. Над входом в дальнем углу тлела красная лампа сигнализации. Вместо люстры к потолку прикреплялся треснувший зеркальный шар. Осмотревшись, Подорогин испытал легкое потрясение: он впервые был в этой комнате. Он вообще не подозревал о ее существовании. Привалившись к косяку, он потолкал носком ботинка кирпичную крошку и стал разминать пораненную руку в запястье.

В бюро пропусков городской прокуратуры выяснилось, во-первых, что в кабинете номер сто располагается архив и что никакого Леонида Георгиевича Уткина в списках прокурорских работников не значится.
— Может быть, Эткинд? — уточнили у Подорогина. — Эткинд имеется. По особо важным.
Из прорези в стеклянной перегородке несло карболкой. Подорогин молчал с приоткрытым ртом. Ему выписали пропуск на прием к дежурному следователю.
Комната дежурного почему-то оказалась на седьмом, последнем, этаже. На зеркале в лифте было нацарапано: «Wanted!»
В дверях кабинета лежал старый, вздрагивающий во сне спаниель. Подорогин встал на пороге и, не решаясь зайти, разглядывал пыльную линотипию Сталина на стене. Хозяин кабинета, как две капли воды похожий на тренера ЦСКА Газзаева, стучал ребром ладони по папке с бумагами и хрипел в поджатую плечом телефонную трубку: «… жми на кражу протоколов… и на труп… и хрена ему собачьего…»
Подорогин осторожно перешагнул через спаниеля и присел на шаткий стул возле входа. Шевеля усами и не отнимая трубки от уха, следователь в упор, невидящим взглядом посмотрел на него. Подорогин поздоровался и зачем-то назвался коммерсантом. Следователь молча протянул руку и кивнул на бумажную полоску на сейфе: «Ганиев Даут Рамазанович». Ниже на металлической дверце лоснилась дописка несмываемым фломастером: «Дойч-оглы». В полной окурков пепельнице на столе разламывалась целлофановая оболочка от «Мальборо».
Прошло еще несколько минут, прежде чем следователь закончил телефонную беседу и снова взглянул на Подорогина.
— Слушаю вас.
Навалившись локтями на колени, Подорогин стал рассказывать о следователе Уткине. Дважды ему приходилось начинать заново, потому что звонил телефон и Даут Рамазанович, все более раздражаясь, снова и снова советовал кому-то жать на кражу протоколов. В конце концов Подорогин понял, что следователь не верит ни единому слову из его истории о следователе Уткине, и замолчал. Даут Рамазанович черкал карандашом по картонному клапану папки. Почувствовав прикосновение к руке чего-то холодного и влажного, Подорогин вздрогнул — спаниель обнюхивал его пораненную ладонь. Опять зазвонил телефон, однако Даут Рамазанович, подняв трубку, опустил ее обратно на рычаг.
— Это — все?
— Это — все, — сказал Подорогин, разглядывая носки своих ботинок.
— Вы показываете, что человек, который представился вам следователем городской прокуратуры Уткиным, завладел вашим сотовым телефоном. — Даут Рамазанович говорил медленно, тоном разбитого усталостью волхва, отчего кавказский акцент его усиливался. — Это — все?
Подорогин покачал головой.
— Вы говорите так, будто он только и приходил за моим телефоном.
Вдали по коридору хлопнула дверь, кто-то с топотом выбежал на лестницу. Загудели перила. Спаниель сел у ног Подорогина и пристально посмотрел на Даута Рамазановича. Следователь опрокинул пепельницу в корзину для бумаг.
— Именно об этом, уважаемый, я и говорю.
— Хорошо, — выпрямился Подорогин. — Ладно. Меня наказали на мобильник. Но откуда он мог знать обо всем остальном?
— О чем?
— Об антресолях, о Штирлице, казино.
— О каких еще ант-ресолях? 
— Да вы же не слушаете меня!
— Про ант-ресоли  и про Штирлица я уже слышал. Не надо кричать. Я одного только не пойму — почему городская прокуратура должна заниматься этими ант-ресолями  со Штирлицем?
— А почему бы городской прокуратуре не заняться… — Подорогин осекся от боли, задев раненой рукой колено.
Даут Рамазанович меланхолично вращал зажатым в пальцах карандашом.
— Ладно… — Подорогин поднялся. — На нет и суда нет.
— Вы будете писать заявление? — оживился следователь.
— Нет.
— Обождите, я подпишу пропуск. — Даут Рамазанович отложил карандаш, провел ладонью по столу, приподнял и бросил папку.
Подорогин посмотрел на спаниеля, вскочившего вслед за ним и шевелившего пушистым обмылком хвоста.
— У вас не будет ручки? — сказал Даут Рамазанович.
Подорогин полез в карман, но вместо ручки достал серый конверт с фотографиями, забытый следователем Уткиным. Конверт подмок с одного края, к оплавившемуся штампу «ДСП» присохли песчинки грязи. Подорогин извлек снимки и рассматривал их, не узнавая.
— Постойте… — выпрямился Даут Рамазанович.
— Что?
— Откуда это у вас? — Хмурясь, следователь вглядывался в фотографии с обратной стороны.
Подорогин перевернул снимки: с обратной стороны все они были промаркированы, на каждом стоял штамп учета и порядковый номер.
— Это же наша канцелярия. — Даут Рамазанович вытащил фотографии из пальцев Подорогина. — Как они к вам попали?
Подорогин пощипал бровь.
— От следователя Уткина.
— Кто это?
— Человек, завладевший моим телефоном.
Даут Рамазанович нетерпеливо повел подбородком:
— На фотографиях — кто?
— На фотографиях — человек, который звонил на мой автоответчик. — Подорогин сел обратно на стул. — Звонившая.
Следователь перетасовал фотографии, пожевал губами, свирепо сломал бровь и вдруг бросился из комнаты.
— Ждите меня здесь — никуда ни шагу! — донесся из коридора его удаляющийся вопль.
Помешкав, Подорогин выглянул за дверь, но Даута Рамазановича и след простыл. Где-то громыхало железо. Пол коридора был выложен ромбической плиткой, как в бане.
Вернувшись к столу, Подорогин раскрыл папку, на которой Даут Рамазанович рисовал карандашом.
Он ожидал увидеть исписанные протоколы, пожелтевшие справки, заявления, копии договоров, но под слоем чистой бумаги в папке оказались фотоснимки. В основном это была порнография: переплетенные потные тела, части потных тел, пламенеющие маслянистые гениталии, раскрытые в пылу страсти, освещенные до миндалин немые рты, лава семени на лбах и щеках, невинные и бессовестные детские лица, кожаные костюмы с вырезами в паху, фаллоимитаторы, наручники и тому подобный реквизит. Две фотографии оставили его в особенном замешательстве. На одной был запечатлен кабинет Даута Рамазановича, причем запечатлен из-за стола, так что помимо самого стола, заваленного порнографией, хорошо просматривались стена со Сталиным и сейфом, приоткрытая дверь и часть окна. На другой фотографии — вдвое большего формата — изображалась отрезанная голова. Подорогина слабо кольнула мысль о Штирлице, хотя с первого взгляда было ясно, что это не Штирлиц и что даже сама голова не главное на снимке. Главное — то, как мастерски и художественно этот снимок был исполнен. Багрово-мраморный фон сдабривали хищные побеги вьюна и нереально резкие, выпуклые скорлупки каких-то насекомых. На мертвом лице с полузакрытыми глазами прочитывались малейшие детали рельефа кожи, ничуть, однако, не вызывавшие отвращения, даже скрупулезно выписанная грань отсечения более походила на сказочное ожерелье, нежели на рану, — и если бы не страшный смысл основного предмета изображения, если бы не сама отрезанная голова, можно было подумать, что это вырванная страница из какого-нибудь фотографического издания.
В коридоре послышались голоса и шаги. Подорогин сунул снимки обратно в папку и возвратился на стул. Спаниель лежал на боку, безмятежно вытянув лапы. Несколько секунд спустя в кабинет ввалились Даут Рамазанович и тучная дама средних лет, красная, свистевшая горлом от одышки. Дама и Даут Рамазанович рвали друг у друга снимки разбившейся девушки и спорили.
— Нет, да говорю же тебе, смотри ногу! — кричал Даут Рамазанович.
— И что нога? — отвечала дискантом дама. — И при чем здесь нога?
Даут Рамазанович в сердцах вскинул руки — «Э-э-э!», — выхватил из папки на столе несколько фотографий, только что вложенных туда Подорогиным, и ударил по ним пальцами:
— Сравнивай, ну?!
Дама замолчала и лишь продолжала свистеть горлом, тасуя снимки из папки с теми, что вызвали разночтения. Даут Рамазанович, переведя дух, подмигнул Подорогину. Дама попросила остальные снимки и по очереди, внахлест взялась сравнивать их со снимками убитой. Привалившись к столу, она порядочно сдвинула его. Даут Рамазанович обмахивался фотографией возбужденного мужского органа.
— Ну-у… — Дама почесала нос и, прищурившись, посмотрела на снимки с вытянутой руки. — Что-то, вполне может быть, и есть. Но ничего определенного. Говорю тебе. Ничего…
В ответ Даут Рамазанович произнес длинную бессмысленную фразу, запер дверь и прислонился к ней спиной:
— Смотри!
Он слегка запрокинул голову, правой рукой, сжатой в кулак, коснулся уха и медленно, точно исполнял ритуал, завел левую за спину. Затем с щелчком в суставе присел на одной ноге, а голенью другой, неестественно вывернутой в колене, приложился к косяку.
— Ну? — Ему было тяжело дышать, он ворочал глазом, пытаясь оценить реакцию дамы.
Та навела на него фотографии разбившейся девушки и совокупляющейся пары и, отвесив губу, дышала в нос. В эту секунду громко постучали в дверь.
— Да вроде… — неуверенно резюмировала дама.
Даут Рамазанович обмяк со страшным выдохом облегченья.
— Стучат, — сказала дама, не отрываясь от фотографий.
— Это я! — Даут Рамазанович, хохоча, открыл дверь. — Тук-тук!
— Вот правильно, Рамазаныч… — Не закончив фразы, дама повернула снимки вверх ногами, хмыкнула и принялась обмахивать ими лицо. — Про папу  анекдот знаешь?
— Нет! — затряс головой Даут Рамазанович.
Дама стала рассказывать анекдот про папу,  но не закончила его и тоже покатилась со смеху.
Где-то в здании рассыпалась трель сотового телефона. Подорогин схватился за нагрудный карман и скорым шагом вышел в коридор. Он ждал оклика, но Дауту Рамазановичу, очевидно, было не до него.
— Это — кто? — понизила голос дама.
Прикрыв за собой дверь, Подорогин все еще держался за грудь. Рубашка под ладонью была горячей. Он посмотрел на часы.
— Черт…
Навстречу ему дюжий взмыленный сержант вел лысого парня в разорванном батнике и трико. Левая половина лица задержанного заплыла от синяка, шишковатая голова была вымазана зеленкой. Поравнявшись с Подорогиным, сержант наддал парню в спину кулаком. Стукнули наручники, вымазанная зеленкой голова запрокинулась, но парень только улыбнулся разбитым ртом. На его груди болтался запятнанный кровью сине-белый шарф. В кабинете Даута Рамазановича разлился придушенный тоненький смех дамы:
— Серье-езно?!
Подорогин дошел до конца коридора и остановился у окна. Подтекающее сумерками дно внутреннего двора прокуратуры, точно могильными холмами, было размечено заваленными снегом автомобилями. Поодаль, за высокой чугунной изгородью, росли зубастые уличные огни.
Запахнув полы пальто, Подорогин уперся коленями в низкий подоконник и всматривался то в свое изуродованное отражение, то куда-то сквозь себя, в пустое, мглистое марево горизонта.
Потом он сильно оттолкнулся от подоконника, попятился на лестницу и, не поднимая головы, как будто боялся спугнуть внезапное воспоминание, побежал вниз. На первом этаже, отслеживая исподлобья нумерацию комнат, он зашел в противоположное крыло и встал возле забранной решеткой двери со старомодной, ромбиком, табличкой: «№ 100». Под табличкой желтел лист картона с линялой надписью «АРХИВ», еще ниже было врезано полукруглое окошко с вытертым карнизом. Окошко было закрыто и опечатано. Справа от двери, подчерненный многочисленными прикосновениями, ютился квадратный прыщ звонка. Подорогин хотел позвонить, однако сделал шаг в сторону и с отставленным пальцем вытаращился на обшарпанный стенд «Информация».
В нижней части стенда была приколота увеличенная репродукция фотографии из удостоверения следователя Уткина. Подорогин зажмурился, сделал вращательное движение головой и снова взглянул на снимок. За дверью что-то глухо стукнуло и покатилось…
Чем дольше он всматривался в фотографию, тем меньше у него оставалось сомнений в том, что это фотография из удостоверения Леонида Георгиевича Уткина. Пробежав взглядом сопровождавший ксерокопию текст, не соображая, он нажал кнопку звонка.
— Завтра, завтра с восьми! На сегодня все уже! — раздался из-за двери раздраженный женский крик. — Ходят тут…
Подорогин аккуратно сдернул ксерокопию со стенда и пошел обратно, на ходу механически перечитывал текст. Это была не информация о мошеннике, а сообщение о неопознанном трупе — возраст, рост, приметы, место и время обнаружения. Фотография из удостоверения следователя Уткина была фотографией прошлогоднего утопленника.
Даут Рамазанович догнал Подорогина на проходной, когда по просьбе загородившего турникет охранника тот искал в карманах пропуск. Каменный пол турникета поглотила черная каша. Подорогин пытался незаметно комкать в кулаке ксерокопию. Не говоря ни слова, следователь завел его в пустую будку дежурного. Здесь, очистив от бумажного хлама стол и сдвинув телефон без диска, с торжественным видом Даут Рамазанович выложил перед Подорогиным уже изрядно помятые фотографии разбившейся девушки. Дыхание его было тяжелым, из ворота рубашки лезла седая шерсть. Вполоборота охранник пытался рассматривать снимки сквозь стекло.
Подорогину наконец удалось спрятать ксерокопию в рукаве. Взглянув с облегчением на Даута Рамазановича, он увидел, что тот, пучась, трясет над снимками открытой ладонью:
— …Ведь, елки, как не понятно, что все полная липа, все — от и до!
Подорогин недоуменно молчал.
На столе вдруг загрохотал телефон без диска. Даут Рамазанович поднял и опустил трубку и ткнул волосатым пальцем поочередно в снимки, на которых девушка лежала лицом вниз:
— Правая рука выброшена назад, пальчики разжаты — да?
Подорогин посмотрел на фотографии.
— …да? — настаивал Даут Рамазанович.
— Да, — равнодушно, исподволь согласился Подорогин. — Хорошо.
— А теперь сюда. — Следователь взял фотографию девушки, перевернутой на спину. — Правая — кулаком.
— Ну?
— И это значит?.. — Свободной рукой Даут Рамазанович сжал и разжал пальцы. — Это значит —…?
— Да ничего это не значит.
Даут Рамазанович сбил снимки вместе и кивнул дежурному.
— Это значит, что убитая ваша никакая не убитая, а Ким Бэсинджер, мать…
— То есть? — нахмурился Подорогин.
Даут Рамазанович указал ему на дверь, они вышли в вестибюль.
— То есть нельзя, дорогой, упав с крыши, с пулей в башке или где там, да еще после того как провалялся больше часу на морозе, так играть ручками. — Следователь опять сжал и разжал пальцы. — Извини, Миша… — Он подал охраннику пропуск и оглянулся, приглашая Подорогина к турникету.
Встав между колоннами портика на крыльце, они закурили.
Гремящими кусками фанеры, насаженными на слеги, двое солдат чистили парадную лестницу. Комья мокрого снега летели в пустые бетонные чаши цветника. Подорогин представил себе Ким Бэсинджер, лежащую в развороченном сугробе, ниточку бутафорской крови в углу ее рта, затем почему-то Наталью в той же позе, в сиреневом белье, и встряхнул плечами.
— Проблемы? — спросил вдруг Даут Рамазанович.
Подорогин отбросил щелчком сигарету.
— Так…
Следователь протянул ему фотографии.
— Зачем? — удивился Подорогин.
— Заявления вы не пишите… Или уже передумали?
Подорогин молча сунул снимки в карман.
— Вот и прекрасно. — Даут Рамазанович зябко потер локти. — Вот и замечательно. Купите себе новый телефон и забудьте. Меня же с этими карточками высушат. Не дай бог никому. Я, знаете, домой иногда хочу.
— Так, значит, это все-таки ваша канцелярия?
— Понятия не имею, — вскинул брови Даут Рамазанович. — Скажем так.
Подорогин усмехнулся:
— У вас, кстати, удостоверение с собой?
— А что?
— Можно взглянуть?
Оскалившись с сигаретой, следователь долго шарил себя по карманам, залез даже в сплющенную кобуру под мышкой, обсыпался пеплом, но удостоверения не нашел. Потом он выплюнул сигарету, обернулся к Подорогину и, склеив брови, слепо смотрел куда-то вверх, в темный потолок портика с танцующими хлопьями.
— В кабинете, кажется, бросил.
— Да ладно, — сказал Подорогин.
— Черт, там же Инга… — В глазах Даута Рамазановича промелькнул ужас. — До свиданья! — Он рванул на себя тяжелую, оправленную в бронзу дверную створку и, нечеловечески заорав, поскользнулся в тамбуре. Подпружиненная дверь медленно затворилась. Подорогин, осмотревшись, со вздохом наступил на шипящий окурок.

Прежде чем ехать в офис, он завернул в абонентскую службу своей телефонной компании, располагавшейся через полквартала от здания прокуратуры, написал заявление об утере сим-карты и заказал новую.
Оставив на минуту операторшу, которая записывала его паспортные данные, Подорогин заглянул в торговый зал. Здесь шла бойкая торговля телефонами. На все лады звучали звонки, пищали принтеры кассовых аппаратов. Между прозрачными тумбами с залежами трубок и аксессуаров, словно между аквариумами, бродили праздные насупленные старухи и шумные стайки ребятишек.
— Скажите, — поинтересовался Подорогин у румяной, взволнованной от вежливости продавщицы, — почём самый дешевый пакет?
— Сорок девять долларов пятьдесят центов с двадцатиминутной картой, — моментально ответила девица. Она мило улыбалась ему, но так, будто слегка косила и была способна сфокусироваться не на его лице, а на его затылке.
— Спасибо.
В машине Подорогин включил новую трубку на подзарядку и задумчиво рассматривал расправленный на сиденье пассажира мятый лист с фотографией следователя Уткина и снимки разбившейся девушки.
Выбросить пятьдесят долларов на покупку телефона, придумать сумасшедшую историю с антресолями и убийством, заказать и оплатить фотосъемку — во имя дурацкого, копеечного мошенничества?
Он не сразу обратил внимание на отраженные оранжевые сполохи проблескового маячка и растущий гул, а когда увидел позади припаркованного у обочины «лендровера» огромный снегоуборщик и хотел трогаться, было поздно: гром дизеля, слякотный грохот полного плуга заполнили пространство, джип качнуло, под днищем затрещала прессуемая снежная масса, в приоткрытое окно дохнуло горячим выхлопом солярки.

Пока солдаты, согласившиеся за двести рублей разбить занос, орудовали своими фанерными щитами, Подорогин, разменяв доллары, грелся за бумажным стаканчиком кофе в ближайшей закусочной. Сквозь затянутую тюлем прозрачную стену заведения улицы было не видно, только движущиеся огни фар. Щелкая вхолостую зажигалкой, он смотрел в эту остекленную темноту. Над стойкой бара работал телевизор, отражение кинескопа голубым бельмом маячило поверх желто-красной осциллограммы транспортного потока.
В позапрошлом году, в эту самую пору, когда город только приходил в себя после обоих Рождеств, Нового и старого Нового года, из-за звонка Шивы они в очередной раз поругались с Натальей. Оказалось, Наталья знала Шиву еще задолго до того, как узнал о Шиве он сам, и то, что она знала, было настолько ужасно, что в ответ на его предложение рассказать, что же именно ей известно, Наталья в бессильной ярости плюнула ему в лицо. Самое интересное и в то же время самое обидное для него заключалось в том, что, переспав до этого с Шивой всего раз, он дал себе зарок не возобновлять кошмарного опыта. Однако подобные разъяснения казались тогда и напрасными, и унизительными, и он орал в ответ: да, в постели с Шивой, с этой обкуренной шлюхой, он чувствовал себя так хорошо, как никогда прежде. После чего Наталья снова плюнула ему в лицо, и он, уже ничуть не сдерживаясь, ударил ее. Мера недоговоренности, зазор интимной свободы, необходимый для существования любой семьи — как необходимо для дыхания присутствие инертного газа в воздухе, — еще задолго до их развода достиг того порога густоты, который более соответствовал упругости нарыва. Любой простейший вопрос — где? почему так долго? зачем отключил телефон? — принимался в штыки и заключался стычкой. Дошло до того, что они стали шпионить друг за другом. Наталья, пока он спал — пребывал в уборной, в ванной, курил на балконе, — обшаривала его карманы и рылась в записных книжках. Он, в свою очередь, подкарауливал ее после работы и, выяснив код, прослушивал сообщения ее голосовой почты. Несколько раз она заставала его в безобидных ситуациях со случайными женщинами, а он выслушивал до того откровенные записи, что не набрасывался на нее с кулаками лишь потому, что не мог найти стороннего повода. Однажды он переписал содержимое ее телефонной книжки и выведал координаты «наземных» абонентов. По некоторым адресам наведывался лично. Ничего это ему не дало, на время он пришел в себя и ночевал где придется, однако затем по одному из этих адресов, а именно в кафе с дребезжащим холодильником и клейкой бумагой от мух, его пригласил для памятного разговора Штирлиц. Штильман Ростислав Ильич. Совпадение это не столько запутало, сколько успокоило Подорогина. Сложная, красивая картина измены Натальи тогда рассыпалась подобно карточному домику. На Подорогина свалился магазин и все, что было связано с «Нижним». Казалось, открывается новая эпоха, и, не имея времени для семейных дрязг, он был уверен, что начинает заново жить семейной жизнью. Они продали квартиру на окраине, через Тихона Самуилыча он устроил Наталью в местное представительство «Филип Морриса», Маруся и Маринка посещали детский садик, перестроенный тем же «Филип Моррисом» из бывшего загородного санатория ЦК. Как-то, поймав гувернантку на воровстве не чего-нибудь, а двадцативосьмидюймового «тринитрона», они простили несчастную, назначив ей испытательный срок.
— …Пардон, сигаретки не будет?
Подорогин обернулся.
Занятый своими мыслями, он не сразу сообразил того, что его привлек даже не столько голос, сколько приторно-кислый смрад, и что последние несколько секунд хмурился он не из-за воспоминания о гувернантке, а из-за дурного запаха.
Просевший между облизанных изолентой костылей, улыбаясь, неуверенной тусклой пястью в него целился мальчишка лет двадцати. На замасленном бушлате попрошайки болталась черная от копоти медаль.
Заметив краем глаза выдвигающегося из-за кассы охранника, Подорогин полез было за мелочью, но выдернул из кармана руку, огладил лоб, еще раз взглянул на охранника и подвинул мальчишке стул:
— Садись, солдат.
Еще он шепотом спросил его имя, но нищий, ничего не слыша, лишь ошалело таращился на стул.
— Все нормально, — бросил Подорогин в направлении охранника, в ту сторону, откуда уже несло гуталином и одеколоном и где отчетливо, как галька, трещала дубленая кожа портупеи.
Мальчишка собрал костыли в одной руке, другой оперся на спинку стула и, попрыгав на здоровой ноге, осторожно присел. Его трясло.
— Есть будешь? — Ощущая все отчетливей одеколонно-обувную смесь, Подорогин чувствовал, что у него начинает гореть лицо.
— А мне бы сто грамм, — уверенно сказал мальчишка, — с закусем.
— О'кей… — Подорогин обернулся, скользнул взглядом по бритому лицу, стриженой макушке и позвал официантку.
Сделав заказ, он вспомнил, что кончились сигареты, кивнул мальчишке и направился в бар. Охранник был уже здесь. Взгромоздившись на высокий стул без спинки, он меланхолично катал по стойке стреляную гильзу. Огромная, светлой кожи, лоснящаяся кобура висела у него на пояснице.
— Пачку «Собрания», — сказал Подорогин барменше.
Та оглянулась на нишу с сигаретами, почесала в затылке и полезла куда-то под прилавок. Подорогин посмотрел на кобуру с выпирающей резной рукоятью «беретты» и уважительно кивнул, поджав губы:
— Хороший арсенал.
— Газовый… — Охранник перетащил кобуру на живот. Дождавшись, пока Подорогин расплатится за сигареты, он со стуком поставил гильзу торцом: — На черных и уличную шваль действует хорошо.
Подорогин молча смотрел в его подплывшие воспаленные глаза и тянул режущую полосу обертки, распечатывая пачку.
С усмешкой охранник снова принялся гонять гильзу по стойке.
— Против вас, мистер-твистер, я ничего не имею, а этих подонков вижу каждый день. — Он поймал гильзу в кулак. — Сегодня вы такой щедрый. Завтра этот звереныш завернет сюда опять, но уже со скандалом… Хорошо, не в мою смену.
— Почему со скандалом?
— Потому что… — Склонив голову, охранник прислушался к резкому звуку переставляемого стула и смеху в зале, — потому что второго такого деда Мороза здесь завтра не будет. Или, еще лучше, какая-нибудь алеся  хлопнется от вони. А вы подумайте, что это ваша дочь или жена.
— Сам-то откуда? — спросил Подорогин, подкурив сигарету.
— Да оттуда же. — Охранник опять сжал и разжал пальцы, на его скулах вдруг заходили желваки. — Только, по крайней мере, не ширяюсь. И не втираю никому, что от привычки к обезболивающему.
— Что — тоже раненый? — удивился Подорогин.
— Да ладно… — Охранник съехал со стула, подмигнул барменше и вразвалочку двинулся вдоль стойки.
Подорогин рассеянно курил.
— Что-нибудь еще? — спросила барменша.
— Нет, спасибо.
Минуту погодя он вернулся к своему столику, за которым уже никого не было. На подносе стоял пустой графин с рюмкой и вымазанное чем-то черно-красным блюдце. Стаканчик с кофе исчез. Официантка, морщась, вытирала сиденья обоих стульев. Подорогин расплатился по счету. Когда он отмахнулся от сдачи, девушка, отчего-то сильно смутившись, протянула ему дисконтную карточку:
— Заходите еще.
— Обязательно.
«Ресторан „Берег“, — прочел Подорогин на ходу, — скидка 15 % постоянным клиентам и гостям города. Причаливайте!»
На улице он поначалу направился не в ту сторону, огляделся и повернул обратно. Проходя мимо ресторанных дверей, он увидел в стеклянном тамбуре охранника. Тот прогуливался с сигаретой от стены к стене. Подорогин поднял воротник пальто, сделал еще несколько шагов, затем подошел к освещенному окну, достал из кармана дисконтную карточку и прочел под изображением не то мола, не то пирса: «Завряжского, 82». В следующее мгновенье за спиной у него треснул приминаемый сугроб, что-то негромко клацнуло, и окно ресторана «Берег» померкло. Как будто выключили его.

Плывущие куски черного снега, утоптанной мостовой, мельтешащих ног и лиц, бесконечной неоновой витрины, похожей на освещение взлетно-посадочной полосы, влажных оттисков подошв на цементном полу, — все это в конце концов оформилось темной комнатой, в которой Подорогин был положен животом на липкой дерматиновой кушетке против оглушительно работающего телевизора.
Долго он не решался даже пошевелиться и, закрывая глаза, открывал их со смутной и сумасшедшей надеждой обнаружить себя в каком-нибудь новом интерьере. Однако ж все то новое, что он обнаруживал — открытую настежь форточку, очертания стола, книжного шкафа, сейфа и крепнущий запах аптеки, — оказывалось только дополнением к липкой кушетке и телевизору.
Наконец он решился перевалиться на спину, подобрался на локтях, присел и ощупал себя.
Пальто на нем уже не было, — только мокрая рубашка и брюки. Отсутствовали галстук и вырванная с мясом пуговица под воротником. Коснувшись пальцами головы, Подорогин почувствовал крепкую марлевую повязку, влажный сучок обрезанного узла на виске и большое — впрочем, при прикосновении нимало не отдавшееся в голове — вздутие на затылке. Случайно надавив на брошенный тут же, на кушетке, пульт, он выключил телевизор и понял, как страшно шумит у него в ушах. Голова болела, но не сильно, боль ощущалась как будто несколько выше и позади нее. Постепенно сквозь шум в ушах стал пробиваться чей-то возбужденный, срывавшийся на крик голос. Подорогин подумал, что снова нажал на пульт. Однако телевизор был выключен. Голос доносился как будто из-за стены. Опершись на кушетку, Подорогин осторожно встал на ноги и выпрямился.
За дверью, которая, как он решил сначала, вела в смежную комнату, открылся коридор, выложенный ромбической плиткой. Тут же он спугнул прикорнувшего у стены спаниеля. Взвизгнув, собака юркнула в приоткрытую дверь соседнего кабинета, где, почти не прерываясь дыханием, бушевал севший голос Даута Рамазановича.
Ни с того ни с сего Подорогину вспомнился сон: в огромном, как ангар, военно-транспортном самолете он падает на асфальтированный пустырь перед небольшим одноэтажным супермаркетом в Вюнсдорфе. Почему в Вюнсдорфе, почему на военно-транспортном самолете, почему на пустырь?
Он привалился к стене и, сколько это было возможно, осмотрел себя. Ссадина на ладони снова кровоточила. На брюках, на левом колене, зияла резаная прореха, на правом искрилось просторное тяжелое пятно. Ботинки были в какой-то смоле. Подорогин хотел наклониться, но лишь бессильно махнул рукой.
В комнате дежурного следователя яблоку было негде упасть.
Хозяин кабинета, багровый от напряжения горла, сидя за столом, распекал за что-то стоявшего напротив солдата. Гвардеец беспокойно переминался с ноги на ногу, тер густо закопченное, как у шахтера, лицо и то и дело пытался пристроить на место оборванный, болтавшийся на честном слове погон шинели. У его ног валялся расщепленный фанерный щит на слеге. Рядом с Даутом Рамазановичем, с бокового торца, сидел охранник из ресторана «Берег», вертел авторучкой над листом бумаги. Тут же на столе лежала газовая «беретта», обойма к ней и выстроились в длинный ряд желтоголовые патроны. На стуле у сейфа сидел улыбающийся мальчишка в засаленном бушлате с черной медалью. Одной рукой он покачивал составленными костылями, другой наручниками был пристегнут к стулу. В дверях, спиной к Подорогину, огромный сержант в камуфляже держал, сгребя за шиворот, и время от времени встряхивал всхлипывающего парня, который не отнимал от лица скованных рук и что-то бормотал в ладони. Высокие кожаные ботинки сержанта скрипели.
Появление Подорогина в дверях было замечено только Даутом Рамазановичем и вызвало у того реакцию неожиданную и бурную. Следователь вскочил из-за стола, подавился, закашлялся и замахал на Подорогина руками, давая понять, чтоб тот ни в коем случае не входил. Подорогин попятился. Даут Рамазанович продрался через охранника и сержанта и, продолжая кашлять, наступал на него до тех пор, пока не закрыл за собой дверь:
— Вы с ума сошли, да?
Подорогин молчал.
Откашлявшись наконец, Даут Рамазанович, взял его за локоть и отвел к окну.
— Где моя одежда? — спросил Подорогин.
— Как вы себя чувствуете? — спросил Даут Рамазанович.
Подорогин приподнял руку, высвобождая локоть.
— Как видите.
Следователь привалился к подоконнику:
— Так вы совсем ничего не помните?
Подорогин посмотрел в черноту за окном.
Он помнил дисконтную карточку, хруст снега за спиной и постепенное свое пробуждение на липкой кушетке. Между хрустом снега и кушеткой назойливо вклинивался сон с падением самолета на пустыре.
— Этот, — уточнил Подорогин, — охранник меня звезданул?
Даут Рамазанович скрестил руки на груди.
— Этот охранник вас спас, дорогой. Этот охранник и обезвредил того, кто звезданул вас по затылку. Только благодаря этому охраннику мы имеем задержанных с поличным.
— Кого — обезвредил? — не понял Подорогин.
— Сообщника того сопляка, которого вы угощали водкой.
— Замечательно.
Даут Рамазанович потер предплечья и с треском зевнул.
— Эх, думал сегодня пораньше уйти…
— Мне угрожали вчера, — вслух рассудил Подорогин. — То есть… — Он навалился на подоконник кулаками и коснулся забинтованным лбом оконной рамы. — То есть… Но кто вообще мог знать вчера, что я заверну в этот чертов «Берег», на Завряжского? — Он обернулся к Дауту Рамазановичу. — Я могу поговорить с этими, с задержанными?
Следователь помотал головой.
— Не сейчас. А кто вам угрожал вчера?
— Не угрожал. Предупреждал. По электронной почте.
— О чем конкретно?
— О том, чтобы не ходил сегодня на Завряжского. Что убьют.
— Тэ-экс. — Даут Рамазанович задумчиво притопнул. — Ну а зачем вы все-таки приехали на Завряжского?
Подорогин, обмякнув, потрогал узелок на виске.
— Мы уже говорили об этом.
— То есть, — снова притопнул Даут Рамазанович, — все это мы рассматриваем как вторую часть истории с кражей телефона. Кто-то знает еще со вчерашнего, что после умыкания заветного мобильника вы явитесь в прокуратуру, и советует вам этого не делать. Так?
— Ну, допустим.
— Вы все равно никого не слушаете и едете ко мне. В расставленные, так сказать, сети. Вас бьют по голове и лишают чуть ли не последнего. Кстати, новый телефон вы приобрели?
— Да… — Подорогин спохватился купленной трубки. — Да. Заряжается в машине.
— Заряжается в машине. Заряжается в машине на Завряжского. — Даут Рамазанович зажмурился от удовольствия. — Итак, банда хочет еще один телефон, вас бьют по голове, и если бы не этот субчик с его газовой балдой…
— Перестаньте, ради бога.
— Хорошо. — Следователь глубоко вздохнул, оттолкнулся от подоконника и зашел в кабинет. Минуту спустя он появился оттуда в пальто и в каракулевой шапке, с пятнистым сержантским бушлатом через руку. — Наденьте.
— Зачем? — ошалел Подорогин. — Вы что? А… документы?
— Одежда ваша в крови и порезана. Деньги и документы у меня… Давайте-давайте. — Даут Рамазанович встряхнул бушлатом. — Тут недалеко.
В лифте он помог Подорогину надеть бушлат и вернул бумажник:
— Одна тысяча восемьсот пятьдесят американских долларов. Две тысячи сто девяносто рублей. Пятнадцать моих зарплат. Права… Да не в бушлат! — Даут Рамазанович перехватил руку Подорогина. — Толкаете людей на преступление.
— А ключи?
— От машины, где деньги лежат? — Следователь, ссутулившись, повозил носом по воротнику. — Потом.
На третьем этаже лифт остановился, однако в кабину никто не вошел. Даут Рамазанович нажал зеленую кнопку «ход». Неровное, крытое линолеумом дно дрожало. Подорогин смотрел в зеркало на свое бледное, с окровавленной повязкой лицо поверх корявой надписи «Wanted!».
— Спасение спасенного от спасателей, — загадочно произнес Даут Рамазанович. — Бывает.
— Что? — не понял Подорогин.
— Ничего. Так. Мысли вслух.
Они вышли в подземном гараже, пустовавшем в этот час. Даут Рамазанович двинулся через огромный зал куда-то в самый дальний, едва освещенный конец его. Подорогин шел следом и, все более отставая, рассматривал автомобили. В основном это были «ауди» и БМВ. На одном из мест оказался припаркован страшно запыленный и покореженный «харлей», а сразу за мотоциклом — Подорогин поначалу решил, что это какое-то подсобное помещение — восьмиколесный БТР с зачехленным башенным пулеметом.
Даут Рамазанович прошел гараж и выбрался наружу через вырезанный в железных воротах проем. Дожидаясь Подорогина, он держал подпружиненную дверь и указывал рукой на вооруженного солдата с овчаркой на поводке.
Это была стоянка у бокового фасада здания. Автомобили стояли под слоем снега. В морозном воздухе держался едкий запах паленой пластмассы и бензина.
— И что? — спросил Подорогин, которого знобило. В тяжелом чужом бушлате он чувствовал себя, точно в норе.
Следователь под локоть подвел его к отдельно стоявшей на рыхлом пятачке высокой, крытой брезентом машине.
Подорогин глядел не на машину, а на Даута Рамазановича.
— Опля! — С треском, в несколько приемов следователь сдернул брезент.
Сделав неловкое движение головой, Подорогин ощутил головокружение и вскинул руки. Послышался грозный рык овчарки.
Даут Рамазанович подошел к джипу и потолкал ногой бампер:
— Ну как?
— Фу, — сказал солдат.
Подорогин увидел пустые глазницы фар, выдавленную оплетку лобового стекла, сбитый капот и вздувшуюся, разорванную крышу «лендровера».
Он сразу узнал свою машину, но не сразу мог заставить себя поверить в то, что эта груда обожженного металла и пластика имеет к нему какое-то, пусть самое отдаленное отношение. В мыслях его промелькнули черные плоские картинки из «Дорожного патруля», какие-то забрызганные кровью осколки, и, отступив на шаг, он чуть не опрокинулся на спину.
Даут Рамазанович сдвинул шапку, присел у висевшей на петлях двери водителя и заглянул под днище.
— Без оболочки, — сообщил он придушенным голосом, неожиданно раздавшимся из салона. — Двести грамм, Василь Ипатич. Как одна копеечка. Не желаете посмотреть?
Подорогину показалось, что под ним что-то движется. Он опустил глаза и увидел, как безобразно у него дрожат колени. Стиснув зубы, он принялся ковырять повязку на лбу.
Даут Рамазанович встал на ноги и отряхнул брюки. Закурив, он щурился от дыма и что-то растирал в ладонях.
— Кто вы такой, Василь Ипатич? Откуда, скажите, вы взялись на мою голову? Вы знаете, что пока вы лежали без сознания, стоял вопрос о вашем задержании?
— Нет. — Подорогин недоуменно взглянул на следователя. — За что?
Даут Рамазанович усмехнулся и отвел взгляд.
— Фотографии, конечно, остались внутри.
— Какие фотографии?
— Ах, ладно…
Подорогин приблизился к машине и, встав так, что между ним и джипом оказался Даут Рамазанович, заглянул внутрь. Из салона несло острым смрадом горелой пластмассы, бензином и почему-то спиртным. От водительского кресла уцелела только развороченная спинка. На месте сиденья в полу зияла рваная дыра размером с мяч для регби. Из-под задранной рулевой колонки еще струились побеги копоти.
— Двести грамм, как одна копеечка, — повторил Даут Рамазанович. Подергав разбитую дверь, он добавил сквозь зубы: — Уроды.
Подорогин неопределенно поддакнул, но следователь махнул рукой:
— Да я не о тех… А про долбоебов этих с лопатами. Что вы им обещали?
— Двести рублей.
— Ух ты. Хотя… Если подумать, рубль за грамм — не так уж и много.
Даут Рамазанович подал Подорогину ключи и направился к гаражу. У ворот он остановился, поглядел на часового с овчаркой и вдруг сказал собаке:
— А божатся, долбоебы — что за пачку сигарет.

На обратном пути Подорогин снова застрял у БТРа и, потирая ключом бровь, бездумно разглядывал машину. Броня вблизи казалась пористой, на тусклой от пыли краске не было сколов и царапин. Мощные ребристые скаты щетинились заусенцами. Под потолком шумела вентиляция, на воротах гремела тяжелая цепь. Сглотнув комок в горле, он направил брелок с пультом сигнализации между зарешеченных фар и нажал кнопку «оп».
— Где вы там? — тотчас раздался у лифта голос Даута Рамазановича.
— Иду. — Подорогин спрятал ключи.
В кабинете следователя он попытался тайком сунуть двести рублей солдату с оторванным погоном, но был немедленно изобличен:
— Тогда уж придется платить и отморозкам. — Даут Рамазанович указал телефонной трубкой на задержанных. — Не надо, прошу вас.
Мальчишка-нищий, запрокинув голову, спал на стуле, его поделыцик был пристегнут к ручке-вентилю сейфа и тер опухшие глаза. Охранник из «Берега» демонстрировал сержанту свою «беретту» и что-то снисходительно объяснял. Потом сержант попросил пистолет, восхищенно взвесил его, вытащил обойму, передернул затвор, прицелился в упор в парня со слезящимися глазами и спустил курок. Только тут Подорогин понял, что под окнами «Берега» злоумышленнику досталась газовая струя. У него и самого до сих пор покалывало под веками.
— Вас — куда?
Подорогин не тотчас сообразил, что вопрос обращен к нему. Даут Рамазанович вопросительно качал трубкой и глядел на него.
— В смысле?
— У меня дежурная машина. Так куда — домой, в больницу?
Подорогин вспомнил свою пустую грязную квартиру, пятно плесени на потолке и почему-то проститутку в ванной. На новом месте он не успел разжиться даже аптечкой.
— К жене. — Он постарался придать голосу уверенности. — К жене, конечно… В смысле, домой… Спасибо.

В провонявшем бензином милицейском «уазике» он кутался в рваное, задубелое на плечах пальто и когда после получаса изматывающей тряски увидел наконец, что они у цели, попросил водителя не въезжать во двор, высадить его на улице.
— Айн момент! — Старшина остановил машину и, насвистывая, весело в упор посмотрел на Подорогина.
Подорогин, ничего не говоря, протянул ему скомканные двести рублей. Водитель сбил шапку на затылок, хмыкнул, неуловимым движением выхватил деньги и, продолжая насвистывать, отвернулся к окну.
В подъезде Подорогин спугнул влюбленную парочку и решил не дожидаться лифта. На третьем этаже у него вдруг закружилась голова, он чуть не упал. Добравшись до квартиры, он приник ухом к дверной щели. Изнутри не доносилось ни звука. Он хотел отпереть дверь, но не смог даже вставить ключ в замочную скважину. Он попробовал другой ключ, потом снова первый, пока не увидел, что в дверь врезаны новые замки. Верхний и нижний.
Подкатывала тошнота, страшно пульсировал затылок — сзади в голову как будто толкали раскаленным тараном. Подорогин позвонил в дверь. Сначала он сделал короткий звонок, затем длинный, потом держал палец на утопленной кнопке едва не минуту, а когда понял, что дома никого нет, прислонился к двери спиной и съехал на корточки. В это самое время тихо приотворилась дверь соседской квартиры. В теплую желтую щель Подорогин увидел полу халата и бисерное мерцание бигудей. Раздался густой, какой-то всеобъемлющий запах борща.
— Здравствуйте, Ольга Петровна, — сказал Подорогин полушепотом.
После чего дверь медленно и так же тихо затворилась.
Подорогин потрогал шею и посмотрел на руку. Пальцы были в крови. Опять возникла, затрепетала картинка из «Дорожного патруля»: труп с забинтованной головой на лестничной площадке, бегающее лицо соседки с завитыми волосами… ничего не видела, ничего не слышала… деликатный человек, всегда здоровался… черное туловище манекена в задрапированном сосновом гробу, уходящее за горизонт промерзлое кладбище, сытые вороны, бывший в употреблении, пропахший смертью и хлоркой венок с подновленной лентой…
Ему показалось, что он все-таки свалился с лестницы. Его тряхнуло так, что он почувствовал, будто переворачивается с ног на голову. Он выбросил перед собой руки и нечаянно ударил Наталью. Та что-то кричала. Подорогин подумал, что она хочет выбросить его из подъезда и тащит в лифт, держа под мышки. Так он чуть было снова не ударил ее, но, упершись ногами в дверях, увидел свою бывшую прихожую и почувствовал запах корицы и лакированного дерева паркета.

Через час Наталья проводила санитаров. Подорогин слышал, как она расплатилась с ними на кухне. Они оставили ей две ампулы промедола со шприцами и какой-то «прямой» номер. Когда лифт уехал, Наталья позвонила в соседскую дверь, потом дважды пнула ее и на весь подъезд назвала Ольгу Петровну «крашеной блядью». С заново и намертво перевязанной головой, которую он ощущал не глубже лица, Подорогин жевал кубик гематогена и смывал в ванной с плеч и шеи засохшую кровь. Наталья не разуваясь ходила по квартире. Она шумно дышала в нос и шепотом материлась. Ее лицо горело. В гостиной на столе Подорогин увидел открытую бутылку коньяка и раскромсанный лимон. В кабинете, где ему делали перевязку, валялись бинты и окровавленная одежда, было натоптано.
— Поешь? — на ходу спросила Наталья.
— Да нет, — сказал он с набитым ртом.
Потом она закрылась в ванной, а он нашел свою старую застиранную пижаму и стал звонить в «Нижний».
В службе охраны никто не отвечал, Подорогин набирал номер раз пять, и все без толку. Телефон в офисе был переключен на автоответчик. Когда Подорогин дозвонился Саньку домой, на том конце сняли трубку и лишь пьяно сопели в микрофон. Домашний номер Ирины Аркадьевны был занят — едва происходило соединение, звонки с треском срывались. Подорогин бросил трубку.
В кабинете он затолкал одежду и обрывки бинтов под кресло и зачем-то копался в ящиках стола. Минуту спустя он понял, что попросту расшвыривает бумагу и книги. Пытаясь собраться с мыслями, он взял из-за стекла книжной полки рисунок «лендровера» и рассматривал его. Рисовала младшая, Маруська. Она же вывела три корявые первые буквы в слове «Ленин». Две последние принадлежали более уверенной руке Маринки. Очевидно, нацарапав «Лен», Маруська побежала спросить, как пишется название марки машины, в это время старшая, никогда не упускавшая возможности поддеть сестру, закончила надпись на свой лад. Имя вождя таким образом разломилось на две половинки — «Лен-ин», — и это почему-то напоминало иероглиф. Впоследствии, как водится, имело место быть бурное выяснение отношений, отчего рисунок оказался изрядно помят и надорван снизу.
Подорогин еще раз взглянул на подробно и жирно выведенный номерной знак, вернулся в гостиную и набрал номер своей голосовой почты.
Новых сообщений было три. Два холостых, с записью уличного шума и выдоха в трубку, последнее — с усталым и рассудительным голосом Леонида Георгиевича Уткина: «…один… По моему глубокому убеждению, Василь Ипатич, вам следует быть более внимательным к этим совпадениям. Будьте здоровы».

На следующий день Подорогин проснулся в начале второго пополудни в таком состоянии, что снова пришлось вызывать скорую. Подушка была испачкана слюной и зеленкой. В микроволновой печи стоял глиняный котелок с застывшими котлетами.
Бригада, вызванная по вчерашнему «прямому» номеру, приехала через десять минут. Подорогину сделали обезболивающий укол и перевязку. Он хотел расплатиться, но санитары категорически отказались от денег, пояснив, что вызов уже оплачен. Они лишь забрали ампулы с промедолом. Подорогин попытался поесть, но его тотчас стошнило. Умывшись, он выпил теплой минеральной воды без газа. Он делал аккуратные, мизерные глотки и почему-то был уверен в том, что вода поступает не в желудок ему, а в раздавшуюся, горячую пустоту в затылке. За весь день, намучавшись головной болью и животом, он смог дозвониться только до Ирины Аркадьевны. Секретарша, треща бумагой, сообщила, что Санёк не вышел на работу после скандала в бухгалтерии, где ему отказались компенсировать сто долларов, якобы истраченные на представительские цели, что раз пять или шесть звонил Тихон Самуилыч, что пункт видеонаблюдения по-прежнему закрыт, на выходе поймали двух воришек, а с восточной стороны разбили витрину камнем, завернутым в тетрадный лист с неприличной надписью.
— С какой? — спросил Подорогин.
— Что? — не поняла Ирина Аркадьевна.
— С какой надписью?
Секретарша замолчала. В трубке что-то пощелкивало.
— Ну? — потребовал Подорогин.
— За… Родину , — ответила Ирина Аркадьевна.
Несколько секунд он чего-то ждал, слушал эфирные помехи, затем, стараясь не сорваться на крик, сказал в микрофон:
— Дура, блядь! — и со всей силы ударил трубкой по рычагу, отчего аппарат с грохотом полетел на пол.
Наталья пришла поздно вечером, от нее тонко пахло перегаром.
Подорогин сделал вид, что поглощен программой новостей. Наталья несколько раз прошла мимо него в спальню и обратно, потом присела перед ним на корточки и, обхватив вокруг шеи, поцеловала в губы. Он молча смотрел в ее влажные, внимательные глаза. Усмехаясь, она как будто готовилась что-то сказать, но передумывала в последний момент, коротко выдыхая носом. Потом, оставив ему аптекарский пакет с таблетками и пузырьками, закрылась в спальне и уже не показывалась оттуда. Подорогин, перейдя в кабинет, лег на диване и накрылся пуховым одеялом.

Неделя, как ни странно, прошла спокойно. Она даже обошлась без неприятностей, которых следовало ожидать — банк не арестовал счетов «Нижнего», санэпидемстанция не выписала новых постановлений и штрафов, прокуратура вообще как в воду канула. У Подорогина поджил затылок и были сняты швы, так что громоздкую повязку сменил антисептический пластырь. Правда, для этого пришлось обрить не только дополнительные окрестности ранения, но и голову целиком. Теперь даже в помещении Подорогин не снимал черной вязаной шапочки и, со слов Шивы, сделался похож на героя Джека Николсона, шалопая-бунтаря из фильма «Полет над гнездом кукушки».
Грянули крещенские морозы. Дымчатые и пустынные утра, казалось, лишь едва расширялись солнцем и бегущей от холода, плоско парящей толпой, чтобы тотчас схлопнуться синей, подбитой фонарями мутью. Город привычно и предусмотрительно загрипповал. В какой-то из этих коротких, как школьная перемена, дней в кабинет к Подорогину попросился человек, назвавшийся через Ирину Аркадьевну Щаповым. Подорогин переспросил фамилию. Ирина Аркадьевна неуверенно повторила.
— По поводу?
— Говорит, по личному. — Даже сквозь трескучий динамик громкой связи в голосе секретарши слышалось недоумение.
Подорогин сплющил в пепельнице окурок и помахал рукой, разгоняя дым.
— Хорошо.
Лицо вошедшего показалось ему знакомым. Защемив дверью пальцы, Щапов встряхнул ими, но тотчас сунул под мышку и поклонился:
— Петр. Сосед. Бывший ваш. Ну… помните, с первого?
Подорогин молча кивнул, сдвинул пепельницу в угол стола и с деланной заинтересованностью стал пролистывать ежедневник.
Петра Щапова, несмотря на то что имя и фамилию его слышал впервые, он, конечно, помнил. Он даже помнил определение Натальи (лингвиста по образованию), данное суетному, докучному и всегда изнуряюще, как-то агрессивно льстивому соседу: дачный архетип. Только что купленный Подорогиным «лендровер» Щапов величал ему при встречах отчего-то «японской ласточкой» и даже порывался бесплатно мыть машину, пока однажды в подпитии Подорогин не наорал на него.
Сидя сейчас на краю стула в расстегнутом пальто и комкая упертыми в колени руками мокрую ушанку, Петр Щапов смотрел в пол перед собой, что-то бормотал под нос и был похож на засыпающего у проруби рыбака.
Подорогину позвонили из бухгалтерии. На минуту он отвлекся от посетителя, а когда снова взглянул на него, то увидел, что ничего не изменилось: Петр Щапов сидел в прежней позе и смотрел в прежнюю точку в полу перед собой. Разве что бормотания его стали громче и под шапкой зажглись капельки воды. Подорогин хотел позвать его, спросить, что ему нужно, но догадался, что Петр Щапов уже давным-давно приступил к изложению своей просьбы. Еще какое-то время спустя, ощутив запах сильного перегара, Подорогин понял, что его бывший сосед напуган до полусмерти.
— Алё, алё, приятель! — Подорогин похлопал по столу ладонью, однако Щапов, подняв на него совершенно безумные, невидящие глаза, взмахнул шапкой, снова уставился в пол и продолжал бормотать.
Подорогин встал из-за стола и зачем-то взял в руки ежедневник. Взбалмошным, чудовищным вихрем завертелись мысли о дочках и Наталье, — мысли, которых, впрочем, он не запомнил ни одной.
На ватных ногах он обошел стол и встал перед Щаповым. Тот посмотрел на него, вздрогнул всем телом, с воплем подался назад и стукнулся затылком о стену. Подорогин наступил на его брошенную шапку и что-то тихо сказал. Он не слышал ничего, даже звука собственного голоса, и тем не менее продолжал говорить. Всплывшее в дверях белое лицо Ирины Аркадьевны, ее вытаращенные глаза заставили его замолчать, и только тогда, с болью в связках и с ощущением капелек слюны на подбородке, он понял, что все это время орал что было сил. Он услышал свое тяжелое дыхание и скрип стула под Щаповым, который все еще заслонялся от него локтем. Учинив над собой неимоверное усилие, Подорогин аккуратно кивнул Ирине Аркадьевне, вытер подбородок, одернул рукава и вернулся за стол.
Ирина Аркадьевна скрылась за дверью.
Петр Щапов сидел с прижатыми к груди кулаками.
В приемной закачалось стекло шкафа. Подорогин, вздохнув, снова одернул рукава и последовал за секретаршей.
— Что, черт возьми, тут у вас гремит?
Его вопрос обездвижил готовую опуститься на стул Ирину Аркадьевну в вершке от застеленного сиденья. На ее вытянутом пористом носу трепетал молочный рефлекс от окна. Подорогин посмотрел на приоткрытую стеклянную дверцу шкафа, плюнул, закрыл за собой дверь и наклонился к Петру Щапову:
— Если не будешь говорить внятно, убью.
— За… за что? — пролепетал тот.
Подорогин потер чесавшийся лоб под шапкой.
— За произношение.

Изумлению Ирины Аркадьевны не было предела, когда через несколько минут после устроенного разноса, от которого у нее до сих пор звенело в ушах, шеф сначала потребовал в кабинет бутылку водки с закуской, а еще через полчаса лично проводил едва волочившего ноги посетителя до дверей офиса.
— Муха залетит, — сказал он ей на обратном пути, заперся в кабинете и негромко — впрочем, она все равно услышала — выдохнул свое коронное: — М-мать!
И уже второй день ощущавшая умопомрачительное наступление гриппа Ирина Аркадьевна, прежде чем закрыть рот, закатила глаза, расставила ноги, пригнулась и, пискнув, с чувством чихнула в цветочный горшок.
Подорогин побарабанил пальцами по золоченому наличнику замка, прислушался, не скажет ли чего в ответ секретарша, подошел к столу, вытряхнул остатки водки в стакан и выпил. После этого он стал не спеша, методично прохаживаться мимо двери от сейфа к настенному календарю. Разворачиваясь на каблуках, он был вынужден каждый раз опираться то на сейф, то на стену через календарь. Его покачивало. На сейфе, в окошечке шифр-набора, он запомнил цифру «3», а на плакате число «21». В одну из этих ходок он снял со стола пустую бутылку, остановился у сейфа и со всей силы запустил ею в календарь. Бутылка с треском лопнула, осколки забарабанили по полу и столу. Мелованная плоскость января с лубочными бабами в санях и бронзовыми медведями в зарослях просела посередине и пошла мелкой волной от водки.
Прислушавшись, Подорогин снова зачем-то ждал реакции Ирины Аркадьевны и снова не дождался ее. Тогда он сел за стол, положил перед собой руки и, подмяв новенькую, пахнущую подошвой стодолларовую купюру, стал с силой сжимать и разжимать пальцы. Такого позора он не переживал давно. Никогда, наверное, не переживал. Поэтому, может быть, и не позором даже надлежало поименовать то, что пришлось испытать ему в последние полчаса, а чем-то другим, и весь резон его горячечной активности за это короткое и страшное время сводился на самом деле к попытке смягчить и переврать настоящее  чувство, овладевшее им при невменяемом, баснословном известии Петра Щапова о том, что не кто иной, как он, дачный архетип Петр Щапов, он, капитан третьего ранга в отставке, пятидесяти трех лет от роду, сын собственных родителей, он, бывалый и полуголый моряк, прижимая к груди початую и проклято огромную бутылку шампанского «Дом Периньон», липкий от пролившегося вина и холодного пота, скрывался в заданное время на просторных и пыльных антресолях его, Подорогина, бывшей квартиры. Это, однако, еще было не все. Давая себе отчет в сути содеянного, бывалый и полуголый моряк тогда же, на антресолях, постановил не только явиться с повинной, но и, сколь сие мыслилось возможным, искупить свою вину. Человек он небогатый, пенсию, как и всем небогатым людям в стране, ему задерживают, однако, имея возможность приторговывать с собственного огорода и пасеки, некий НЗ-капиталец он все-таки сколотил. Посему да не почтет Василий Ипатич за труд принять скромные сто американских долларов, как нынче принято говорить «капусту», и не замнет ли — выражаясь в том же духе — «базар»? «Капусту» Подорогин принял, но, выпив водки, забросал Петра Щапова вопросами: знакомы ли ему имена следователей городской прокуратуры Уткина и Ганиева, кто, кроме него, еще мог знать о предстоящем «событии», не падал ли кто-нибудь в тот день с крыш прилегающих домов, находится ли у него в квартире прослушка, и проч. Ответов ни на один из этих вопросов, разумеется, Петр Щапов не знал и только раскрывал на них рот. Когда же он оказался за дверьми офиса и ковылял с распростертыми руками к лестнице, Подорогин, запершись, уже плохо понимал, кого ему удалось задурачить больше — бывшего соседа или себя самого. Он и не думал до сих пор, что известие об измене Натальи, ожидаемое и даже долгожданное в своем роде (если, конечно, случившееся вообще могло быть истолковано категориями адюльтера), способно до такой степени взбесить его. Если бы Петр Щапов сразу и вразумительно изложил смысл своего визита, Петру Щапову, конечно, было бы несдобровать. Даже сейчас Подорогин не мог сказать, как далеко зашло бы все в таком случае. Но, получив время для передышки (началом которой запомнил вытаращенные глаза Ирины Аркадьевны), он — не столько Щапова, сколько себя — принялся заваливать этими спасительными уточнениями. Как бы то ни было, живой и невредимый, Петр Щапов возвращался сейчас домой, а ему перепало лишних сто долларов. Вот только новенький календарь был уже никуда не годен.

* * *

Свет дня, без того не слишком яркий, из недр кожаного помещения «Субурбана» с тонированными окнами казался закатным, напоминал поздние сумерки. Откинувшись на заднем диване, Подорогин вполглаза смотрел на проплывающие где-то вверху серые здания, рябящие серые деревья и серые повторяющиеся параллелограммы рекламы. Правой рукой с дымящейся сигаретой он держался никелированного брюшка выдвижной пепельницы и лишь изредка затягивался, медленно и аккуратно поднося растопыренные пальцы в черной лайковой коже к лицу. Кроме него в салоне еще бесшумно расположились трое. С того самого момента, как при посадке в джип они вяло рекомендовались ему — Толян, Юра, Зураб, — никто не проронил ни слова. Толян флегматично, одной рукой придерживал спортивную баранку, Юра, чиркая бугристым затылком по подголовнику, следил за машинами в потоке, Зураб дремал на сиденье слева от Подорогина. Трижды огромный автомобиль запирало в пробках, и всякий раз, не утрачивая флегматичного тона, Толян находил головокружительные лазейки, чтобы миновать затор. Раз для этого ему пришлось пересечь едва не поперек все четыре встречные полосы, а затем, объезжая ларьки и тесня прохожих, целый квартал черепашьим ходом двигаться по тротуару.
За городом сразу попали в сильный туман. В боковых окнах сомкнулась белесая мгла, Подорогин видел в них лишь отражение иллюминации приборной панели и вывихнутое жерло лобового фонаря. Юра достал замусоленную, гармошкой, военную карту и сверялся с ней.
— Далеко? — спросил Подорогин.
Юра не ответил. Чуть слышно в одутловатых забралах динамиков шевелилось и щелкало радио. Мало-помалу Подорогин тоже стал клевать носом. Машину качало как на волнах. Ему казалось, что он сходит в душный бесконечный погреб, что где-то на дальней стене этого погреба висит портрет его хорошего знакомого, которого он должен увидеть. Машину качало, он все дальше спускался в погреб, чтобы увидеть своего знакомого, однако Зураб тихо оборвал его:
— Приехали, все.
Джип стоял не то посреди поля, не то посреди большой пустоши — границы мира терялись в тумане.
— И как они тут живут? — Осматриваясь, Юра приложил к уху пригоршню с телефоном: — Мы на месте… Ага.
Метрах в десяти перед машиной темнел обветренный абрис двухэтажного строения. Смутно угадывались два освещенных окна и антенна. Фасад подпирался крупногабаритным хламом и блестящей ото льда цистерной на сваях. Большая часть забора лежала под снегом, уцелевшая служила задней стенкой для собачьей конуры. Юра приоткрыл дверь и молча кивнул Зурабу. Внутрь кондиционированного салона вплыл запах печного дыма. Зураб повторил Подорогину:
— Приехали.
Скользкой тропинкой они направились к строению. Юра шел впереди. Поравнявшись с конурой, он неожиданно свернул к ней, присел на корточки и поднял с порога собачью голову. Где-то в доме загремела кастрюля. «Васька, сволочь!» — раздался надтреснутый женский вопль.
— Чего там? — спросил Зураб.
— Ничего. — Юра отбросил голову, зачерпнул снега и потер пальцы.
— Хорошо, — зевнул Зураб.
И только после этого, переведя дух и мысленно плюнув, Подорогин догадался, что обнаруженная Юрой собачья голова на самом деле — задубелая ушанка.
Они подошли к дому. Зураб посмотрел куда-то вверх. Юра поднялся на щелистое крыльцо единственного подъезда и снова приложился к телефону:
— Алло… Нет. С телефонной станции… С центральной, говорю! Оглох? Все?.. Так, теперь ложи трубку и жди, когда опять наберу. Возьмешь после десятого звонка. Не раньше. А лучше после двадцатого. Отбой. — Встряхнув покатыми плечами борца, Юра открыл выщербленную двустворчатую дверь.
— А ну-ка! — С этими словами Зураб вдруг обхватил Подорогина за бедра, взвесил его, будто бревно, и шагнул с ним на крыльцо.
— Да ты…! — оттолкнулся от него Подорогин.
Больше сказать он ничего не успел — на ледяной пятачок, где они только что стояли вдвоем, с треском обрушился парящий столб грязной мыльной воды. Вверху стукнуло окно.
— Что — я? — переспросил Зураб, разведя просторными, как блюда для рыбы, ладонями.
— Ладно, — сказал, оправляясь, Подорогин.
Он взглянул на дымящееся мыльное пятно на снегу, вдохнул смрад отжатых нечистот, но, погоняв в зубах слюну, так и не решил для себя, что хуже: это  или ощущение внезапного легкого отрыва от земли.
Первый этаж дома, за исключением полуразрушенной, как будто в нее влетел артиллерийский снаряд, и освещенной таким же потусторонним изумрудным заревом уборной, — казался необитаем. Вслед за Юрой они прошли его из конца в конец по темному, загроможденному кусками мебели и железными останками каких-то станков коридору. Все двери, ведущие из коридора, оказались не просто заперты, но напрочь забаррикадированы этой непроходимой рухлядью. Под ногами трещало и хрустело. В нише у просевшей двухмаршевой лестницы тлела черная шахта демонтированного лифта, струился обрывок металлического троса. Электрический щиток был забит обложкой офицерского атласа. Зураб столкнул в шахту кусок штукатурки. Внизу плеснула жидкость.
— Я тащусь, — сказал Юра, поднимаясь по лестнице.
На втором этаже он дал им знак подождать и пошел вглубь коридора. Где-то приглушенно звонил телефон. Чувствуя горящий оттиск захвата на бедрах, Подорогин потирал ноги через карманы пальто. В приоткрытую дверь кухни выползали сырые побеги пара. Слышалось громыхание тяжелой посуды и шаркающее, напряженное шлепанье тапочек по влажному полу.
— Давай! — прошептал Юра откуда-то из прелой, внахлест завешенной бельем полутьмы.
Пробравшись между каплющими плоскостями простынь и подштанников, они встали перед фанерной дверью с наклеенным на ржавой бумажке номером «03». Сбоку от бумажки простым карандашом изображался фонтанирующий пенис. Чуть ниже пластилином было замазано расщепившее фанеру отверстие. В одной руке Юра держал крохотный мобильник, другой осторожно нащупывал бочкообразную ручку-замок. Из-за двери раздавались размеренные телефонные звонки. Разминая пальцы, Подорогин смотрел на дульный раструб короткоствольного автомата, выглядывавший у Зураба из-под руки. Подорогин хотел спросить, как удавалось до сих пор маскировать такое громоздкое оружие, но тут Юра толкнул дверь. Они ввалились в большую, жарко натопленную комнату.
— Ру-уки! — заревел Юра страшным задушенным голосом.
За обтертым канцелярским столом у прикрытого листом ДСП окна, спиной к дверям, сидел тучный мужчина. Застигнутый врасплох криком Юры, он не оборачиваясь, медленно воздевал руки. Его голая жирная спина вибрировала, как студень.
Юра быстро обследовал комнату — заглянул под грязный топчан в противоположном углу, разворошил дулом пистолета серое белье, постучал по листу ДСП на подоконнике и закрыл дверь за Подорогиным и Зурабом.
Справа от толстяка на столе звонил коричневый телефон с дисковым номеронабирателем, слева стояла эмалированная миска с остатками дымящегося мяса. Юра вытер лоб, махнул пистолетом Зурабу и спрятал в карман свой «эрикссон». Тотчас замолчал и коричневый телефон на столе. В наступившей тишине стало слышно, как тяжело дышит хозяин помещения. Он до сих пор не смел обернуться и, видимо, обессилев, медленно и неравномерно опускал руки. На мгновение у Подорогина захолонуло сердце: ему показалось, что перед ним следователь Уткин. Однако стоило толстяку лишь чуть-чуть повернуться, обозначить пунцовые предместья безвольного, накачанного салом профиля, как наваждение исчезло. Заплывший складчатый затылок его трепетал, между лопатками пролегла дорожка пота. Подорогину вспомнилась собачья голова-ушанка. Он встряхнул пальцами и, нервно стягивая перчатки, зачем-то подошел к топчану. Зураб и Юра вопросительно смотрели на него.
— Имя. — Подорогин глядел на плоскую, в пятнах, подушку.
Под толстяком затрещал стул.
— Я…
— Тихо, сука, — пригрозил ему сквозь зубы Юра.
— Печкин, — плаксиво-просительно пролепетал толстяк куда-то в сторону. — Валентин.
— Почтальон? — усмехнулся Зураб.
Толстяк бессильно сложил руки на груди.
Подорогин встал у окна. В мыслях его назойливо вертелась голова-ушанка. Он вдруг подумал, что они могли ошибиться адресом, что Валентин Печкин тут совершенно ни при чем. И голова-ушанка, и столб мыльной воды, и изумрудные руины уборной — какое вообще это могло иметь отношение к тому, что он надеялся выяснить? В конце концов третьего дня, когда в конверте с январской квитанцией на оплату телефона пришла детализация счета, можно было вполне ограничиться звонком, а не одалживать — за две тысячи долларов — головорезов через Тихона Самуилыча и не переться в эту глушь.
Подорогин взглянул исподтишка на своих спутников.
Зураб, как котенка, держал автомат в сцепленных руках. Юра изучал старую школьную доску над топчаном, заклеенную вырезками из «Плейбоя».
— Так, — сказал Подорогин толстяку и с силой скрутил перчатки. — Две недели назад тебе звонили с моего номера. Звонил человек, который украл мой мобильник. Разговор длился пять минут. Звонок поэтому не может считаться ошибочным. — Подорогин еще раз скрутил перчатки, скомкал их и сунул в карман. — Прежде чем был заблокирован счет, успели сделать только этот звонок. Меня интересует связь между звонившим и тем, кому он звонил. То есть тобой. А также тема вашей беседы. Предупреждаю сразу: если ты скажешь, что трубку снял не ты и тому подобное, ты должен будешь назвать того, кто это сделал. — Тут, впервые посмотрев толстяку в глаза, Подорогин красноречиво перевел взгляд на коричневый телефон.
Валентин Печкин тоже уставился на коричневый телефон и пошевелил лопнувшей, как помидор, нижней губой. Вдруг лицо его просияло, он молитвенно сложил ладони, и стул снова затрещал под тяжелым, расширявшимся книзу телом:
— Так вы от Леонид Георгича?
Подорогин ожидал чего угодно, только не этого. Он растерялся настолько, что ответил:
— Да.
Толстяк взял ложку, махнул ею на отвлекшегося от доски Юру и стал доедать борщ:
— Так бы сразу и сказали!
Оглушительно втягивая пищу, он пучил глаза и шлепал языком. В процесс еды включился весь его необъятный организм: работали виски, работал нос, уши, плечи, даже кожа на макушке собиралась волнами в такт движению убранных тяжелыми щеками скул. Алюминиевая ложка стучала по дну эмалированной миски. Стол подрагивал. В мгновение ока управившись с борщом, Валентин Печкин рыгнул, бросил ложку в пустую миску и, отдуваясь, понес грязную посуду к двери. Росту в нем было под два метра. Зураб не пошевелился, когда толстяк толкнул дверь, поставил миску у порога, крикнул в направлении кухни: «Гуль, возьми!» — и, щерясь, принялся что-то разглядывать у себя во рту в осколке зеркала, вмазанном в стену.
— Так вы знакомы? — сказал Подорогин.
— С кем?
— С Леонидом Георгичем?
— Упаси боже. — Валентин Печкин оттянул поочередно кожу нижних век. — Сначала был звонок, потом я получил от него пакет. Вот и все.
— Какой пакет?
— Там. — Толстяк выставил над плечом большой палец. — В столе, слева.
Юра пошарил в тумбочке стола и, высыпав на пол ворох бумаг, достал небольшой холщовый сверток.
— Этот? — сказал Подорогин.
Обернувшись, толстяк укоризненно посмотрел на разбросанную бумагу.
— Да.
Юра, встав под лампой, рассматривал треснувший полированный оттиск на сургуче.
— Для па-ке-тов, — прочитал он, зачем-то понюхал печать, постучал по ней пистолетом и передал сверток Подорогину. — Фуфло.
Подорогин сломал печать и развернул холст. В холсте обнаружился еще один сверток, полиэтиленовый. Это был фирменный пакет с логотипом и адресом «Нижнего». Юра что-то беззвучно, одними губами, коротко спросил у Зураба. Зураб ответил шумным вздохом. Чувствуя, что толстяк следит за ним в зеркало, Подорогин отвернулся к окну. Внутри пакета оказалась его старая «нокия», та самая, которую две недели назад он отдал следователю Уткину. На задней панели запеклись багровые бисеринки — следы проб, учиненных Шивой новому лаку для ногтей.
Ругаясь в нос, Юра стал шумно ходить по комнате.
— И что? — Подорогин показал телефон толстяку.
— Вы меня спрашиваете? — замер Печкин.
Подорогин молча смотрел в его затылок.
— Тебя, блядь, кого еще! — вдруг заорал Юра.
С налившимся кровью лицом и такой же пунцовой шеей, на которой проступили очертания длинного, отороченного стежками шрама, он подскочил к толстяку и ткнул его пистолетом в поясницу, так что Печкину пришлось опереться на стену. «Макаров» почти наполовину ушел в податливую, как одеяло, складку жира.
— Выебываться, сука? Выебываться, сука?!
— Тихо. — Зураб взял Юру за руку, тот отчаянно ахнул, отдернул оружие и снова, как зверь в клетке, принялся мерить комнату шагами от стены к стене.
Подорогин включил телефон. Тотчас зазвучал сигнал SMS-передачи.
Валентин Печкин обиженно сопел, почесывая спину.
Подорогин открыл сообщение: «You Have А New Voice Message». Нерешительно и в то же время с силой он провел большим пальцем по экранчику, как будто хотел стереть надпись. Затем набрал номер голосовой почты, ввел пин-код и ждал, когда включится запись на виртуальном автоответчике.
Неожиданно дверь комнаты распахнулась. За порогом мелькнуло влажное, красное от натуги женское лицо с прилипшими волосами, загремела эмалированная миска, оставленная толстяком.
— День на дворе, у кобеля блядешник…
Все произошло так быстро, что когда с автоматом наизготовку Зураб выглянул в коридор, ему оставалось только закрыть дверь — он никого не увидел. В комнате запахло мылом и паром.
Услышав в трубке голос следователя Уткина, Подорогин отошел в угол, где шаги и матерный ропот Юры не заглушали слабого эфира. У него вдруг застучало в висках. Он встал лицом к стене и закрыл свернутыми перчатками свободное ухо.
— …если, Василь Ипатич, вы сейчас в свинарнике у Печкина и с вами люди, нанятые через Тихона Самуилыча, то положение ваше более чем двусмысленное, — приветствовал его Леонид Георгиевич. — Я не могу постоянно спасать вас. Но об этом позже. Сейчас извольте позаботиться хотя бы о том, чтоб молодчики ваши не слышали меня… Так вот. Печкин абсолютно не в курсе вашей истории. Можете не тратить время на расспросы. Если, конечно, вы уже не начали этого делать и молодчики не жарят его утюгом. Не ждите также никаких судьбоносных разоблачений и от меня. Я их не сделаю. Единственное, что я могу посоветовать вам, так это то, что если вы не хотите, чтоб история ваша бесшумно закончилась сегодня, то вы будете участвовать в ней. Дайте Печкину знак, или — уж не знаю, как там лучше при молодчиках, — прикажите ему ехать с вами. Все остальное он покажет и расскажет вам сам. Молодчики ваши, Василь Ипатич, помимо задания выяснить, что вам могло понадобиться в такой дыре, имеют еще и главный приказ: не возвращаться с вами. То есть вы должны исчезнуть сегодня в могильнике одной из заброшенных ферм. Скорее всего, совхоза имени Свердлова. Это в двух километрах от вас. Девяносто восемь процентов. Как-нибудь дайте знать Печкину и об этом, но, ради всего святого, Василь Ипатич, дайте ему знать об этом не до  того, как он покажет вам то, что должен показать, а после… — Леонид Георгиевич закашлялся, прочищая горло. — Я, конечно, в курсе ваших культпоходов в прокуратуру, Василь Ипатич, и знаю, что у вас мало резонов доверять мне. Да, собственно-то, я ничего и не требую от вас. Но в то же время я не понимаю и того, как могли вы оставаться так глухи и слепы, когда после смерти Штильмана, не прикладывая к тому никаких особых усилий, вообще ничего, вы надеялись, и даже не просто надеялись, а были свято уверены в том, что вам позволят оставаться в живых во главе дела, в которое вы не вложили ни одного рубля и ни одной идеи, кроме названия? Как, Василь Ипатич, вы могли не видеть всего этого?.. — В трубке треснуло, всплыл оптимистичный голос оператора: «Если хотите прослушать сообщение еще раз…» — но Подорогин оборвал его. Он уперся в стену кулаком, поглядел себе в ноги и зажмурился.

— Здесь? — обернулся с переднего сиденья Юра.
Толян выключил радио. Валентин Печкин, втиснувшийся горой между Подорогиным и Зурабом, беспокойно заворочал головой. Сплюснутый верх его офицерской ушанки упирался в потолок.
Джип стоял на обочине заваленной снегом грунтовой дороги — если б не телеграфные столбы и кромка насыпи, ее вообще было бы не разглядеть.
— Окошечки можно опустить? — спросил Печкин.
Затемненные стекла задних дверей с электрическим журчаньем стекли в щетинистые пазы.
По левую руку темнела неровная кромка подлеска, справа, приглушенное туманом, простиралось голое поле.
— Здесь, — неуверенно заключил толстяк. — Да. Вполне, думаю, что может быть… и отсюда будет.
— Что? — притих Юра.
Печкин склонился к Подорогину:
— Ждем?
Подорогин озадаченно поджал рот. Сбив шапку, Печкин почесал над ухом:
— Телефончик можно?
Подорогин подал ему трубку. Печкин выставил ладонь:
— Не этот.
Чертыхнувшись, Подорогин полез в карман за «нокией». Лишь теперь он подумал о том, что Леонид Георгиевич Уткин должен был не только разблокировать телефон, но и подключить его на новый номер. Толян закрыл окна. Печкин, держа «нокию» в одной руке, давил в нее указательным пальцем другой, словно в калькулятор. Юра, все это время не сводивший с толстяка глаз, отвернулся и, встряхивая плечами, как в припадке, водил подбородком из стороны в сторону. Набрав номер, Печкин прижал невидимый телефон к скуле и смотрел в треугольно освещенную целину впереди машины. Толян заглушил двигатель.
Не сказав ни слова, толстяк вернул трубку.
— И? — Подорогин вытер переднюю панель о пальто.
Печкин надул щеки.
— В принципе, расчетное время уже. Думаю, с полчасика еще, максимум.
Сиденье под Юрой заскрипело.
— Расчетное — для чего? — спросил Подорогин.
Печкин не глядя подоткнул ему чистый плотный конверт. В зеркало заднего вида Подорогин поймал на себе пристальный взгляд Толяна. Ребром ладони Юра нервно постукивал по приборной доске. Подорогин извлек из конверта невесомый рисовый листок. Заглавными буквами, напечатанными на пишущей машинке и местами пробившими бумагу насквозь, на листке значилось: «КВАДРАТ 454-99М (0,91), 12 ФЕВР. 12:02 (0,78), СРЕДНЕТОННАЖ. БОРТ = АН 12 (0,77), ОТКАЗ ГИДРАВЛИКИ &gt; ПЕРЕГРУЗ (0,89), ВЫПИСКА 7 ОТК 9 ЯНВ. 03:47, ЗБИГНЕВ».
Подорогин вложил листок обратно в конверт и, облокотившись на колени, постукивал конвертом по носку ботинка.
Толян снова запустил двигатель.
— Господа, — сказал Печкин, — немного терпения. Дело, уверяю вас… — Не договорив, он вдруг подался между передними сиденьями, пригнул голову и, отчаянно глядя куда-то вверх исподлобья, прикусил губу. — Выходим, скорее!
Подорогин тотчас увяз в глубоком снегу. Мгновение он колебался, думая вернуться в кабину, но пути назад уже не было, более того, ему пришлось пройти несколько лишних шагов, провалиться по самые колени, потому что следом из двери ломился красный, обезумевший от волнения Валентин Печкин. Подорогин обошел джип и стал отряхиваться в свежей колее. В багажнике он разглядел новые данлоповские покрышки с шахматной сыпью шипов и титановыми дисками. Отсвет габаритных огней, розоватое облачко бесшумного выхлопа почему-то напомнили ему барную стойку, и он представил себе скотомогильник: холмистое ложе карьера, смрад, рогатые черепа на кольях.
Потом, сцепив руки, он прислушался.
С неба сходил дробный гул винтов.
Сквозь окно двери багажника ему хорошо было видно Печкина, стоявшего перед капотом машины и махавшего шапкой в сторону леса. Печкин что-то кричал, но его уже не было слышно: гул винтов заполнял пространство, как прибывающая вода. Подорогин тоже стал смотреть на лес, хотя еще не был уверен, что гул доносится именно с этой стороны. У него вдруг заложило уши. Он подвигал челюстью, да так и остался стоять с открытым ртом: крестовидной тенью из-за сосен вырастал огромный самолет. Это был военный грузовик. Тусклым, уплощавшимся к середине днищем он прошел у самых верхушек деревьев, над которыми тотчас взмыли какие-то черные отрепья и снежная пыль. Подорогин рефлексивно поднял руку, защищая лицо. С громом и свистом самолет перелетел дорогу, накрыл ее в каких-нибудь тридцати шагах от джипа, так что в носовом фонаре можно было рассмотреть огоньки приборов, а в хвосте молниеподобную трещину на пустом и мутном пузыре зенитного гнезда. Над полем он вдруг начал заваливаться на левое крыло. Подорогин подумал, что экипаж маневрирует, пытается обойти какое-то препятствие, что вот-вот летучий гигант растворится в тумане, но самолет таки черпнул крылом землю. В небо взмыл гейзер снега, почти скрывший машину из вида.
— Твою ма-ать! — истерически завопил Юра.
На мгновение туман как будто сделался ярче по всему полю. Гейзер только начал опадать, размываться в пасмурном воздухе, когда под ногами сильно вздрогнуло и раздался чудовищный, в несколько наслоившихся раскатов взрыв. Подорогин схватился за уши и, отвернувшись, в ужасе смотрел туда, где вместо леса теперь кипело облако белой взвеси.

До места падения они не дошли метров сто. Путь им преградил овраг, настолько глубокий, что больше он походил на расселину, конца ему не было в обе стороны. Пахло керосинным выхлопом и резиновой гарью. Юра предпринял отчаянную попытку форсировать препятствие, однако напрочь застрял на дне, к тому же заболоченном. Зурабу и Подорогину стоило немалого труда вызволить его. Взмыленный, весь в слизистой жиже, Юра хотел звонить оставшемуся в машине Толяну, чтобы тот захватил трос с топором, но Зураб окоротил его:
— Канатную дорогу!
Тогда Юра упал на колени, ткнулся головой в снег и, бубня невнятные проклятья, зарыдал.
Зураб взмахнул в сердцах автоматом:
— Блядь, быдло! — С длинной горючей репликой по-грузински он прошелся к истоптанному краю оврага и обратно, и снова плюнул. — Уже долбанулся! Когда успел?
В кармане у Подорогина зазвонил телефон. Он вытащил новую трубку, но та была нема и тёмна, звонили на старую.
— Да, — сказал он, задыхаясь.
— Э-э… можно Печкина? — попросил незнакомый голос.
— Кто это?
В трубке повисла вопросительная тишина.
— Вас. — Подорогин протянул трубку Печкину.
Толстяк, не слыша его, с сокрушенным видом таращился на что-то поверх оврага и отирал мокрые щеки. Подорогин вложил ему телефон в руку и отошел в сторону. Краем глаза он видел, как, тяжело и сосредоточенно дыша, будто пистолет, Валентин Печкин подносит телефон к голове. Чадящие руины самолета на той стороне освещались частыми и слабыми всполохами пламени. От всей огромной машины более или менее уцелел лишь отвалившийся и невесть как вставший на загнутые края разлома хвост. Лопнувший пузырь зенитного гнезда задрался в небо. Хвост стоял на дальнем берегу плоской воронки, на дне которой дымилась бурая глина. Крупные куски фюзеляжа и крыльев, скрученные листья пропеллеров, всхолмления прочего, совершенно бесформенного металлического боя — все это разнесло далеко по сторонам и постепенно затягивало туманом. Закурив, Подорогин нервно поплевывал в овраг. Зураб продолжал увещевать корчившегося в сугробе Юру. Пытаясь поставить на ноги, он даже лягал его.
— Спасибо. — Валентин Печкин протянул Подорогину телефон.
Подорогин хотел что-то сказать ему, но смолчал. На минуту с ним случилось нечто вроде затмения. Вспоминая слова Леонида Георгиевича о деле, в которое он не вложил ничего, кроме названия, он как будто увидел расставленные по периметру крушения колья с рогатыми черепами, ходящие гнилые марева. Поперхнувшись дымом, он бросил сигарету, зачерпнул снега и промокнул лицо.
В джипе затем он почему-то оказался между Зурабом и Печкиным. С подбородка ему текло на шею и за воротник, но он не чувствовал этого — так же, как не слышал возникшей перепалки между Печкиным и Юрой. Испачканное грязью лицо Юры то и дело возникало перед ним, он видел, как вздувается и опадает кожа на пунцовой, перехваченной пляшущим шрамом шее.
«Субурбан» качался на ухабах и в рытвинах. Черные дымы крушения проваливались в туман. Зураб и Юра вопросительно передавали друг другу клочок бумаги. Юра опять, как в припадке, водил из стороны в сторону подбородком. Потом Печкин дал прочитать бумажку Подорогину. Подорогин прочел: «КВАДРАТ 456-99М (0,99), 12 ФЕВР. 14:40 (0,83), ОБЪЕКТ 387982Б (0,92), ОБЪЕКТ 387940Б (0,92), СМЕРТ. ПОВРЕЖД. ГОЛ. МОЗГА &gt; ГРУД. ПОЛОСТИ (0,98), НЕМАРКИРОВ. МАСК. ЗАХОРОНЕНИЕ 28757Б (0,95), НЕЦИКЛИЧ. ОГНЕСТР. ИЗДЕЛИЕ &gt; ЛОПАТА (0,93), ВЫПИСКА 4 ОТК 11 ЯНВ. 15:08, ЛОТТА».
— И много у тебя еще… телеграмм? — Юра смотрел в зеркало на Подорогина, но обращался к Печкину.
— Всё, — неопределенно ответил Печкин.
— Насрадамус!  — Захохотав, Юра толкнул Толяна в плечо. — Я, блядь, так тоже могу!
— Тихо, — сказал Зураб.
— Проехали. — Печкин положил ладонь на спинку водительского кресла. — Здесь направо.
— СМЕРТ. ПОВРЕЖД. БАШКА! — хохотал Юра.
Нажав автоматом Подорогину на бедро, Зураб отвел руку Печкина, наклонился вперед и, стиснув челюсти, со всей силы двинул товарищу в бок кулаком. Юра ударился головой о стекло и, захлебнувшись, обмяк. Толян дал задний ход, осмотрелся и повернул вправо. Зураб отложил автомат на колени Подорогину и, громко сопя, стал разминать кисть. Печкин зачем-то дышал на затемненное стекло и тер его обшлагом. Теперь с обеих сторон тянулась бесконечная сумеречная равнина, изредка пробитая деревцем или покосившимся столбом.
Подорогин бессмысленно, раз за разом перечитывал бумажку. Ему казалось, что все окружающее отдалилось от него, что даже на этот невесомый клочок в собственных руках он смотрит, как в перевернутый бинокль.
Свернули в последний раз, в торчавшую среди равнины кривую арку с выветренным полем заглавия. Толян взглянул на Печкина, тот утвердительно кивнул ему.
— Правильно, правильно, Толь, — сказал Зураб. — С другой стороны заходим. Так еще ближе будет.
Печкин откинулся на спинку, потопал прорезиненными подошвами валенок по половику и неожиданно спросил:
— А, кстати, кто-нибудь верит в инопланетян?
— Что? — не понял Зураб.
Печкин надавил Подорогину валенком на лодыжку:
— Так. У меня Гуля ими интересуется. — Руки его почему-то дрожали, и он держал их вверх ладонями на коленях.
— А, так может это они — самолет? — впервые подал голос Толян.
Печкин рассмеялся.
— Только их тут не хватало! — Переведя дух, он еще сильнее надавил Подорогину на ногу, так что тот был вынужден оттолкнуть его. — Дело в том… ох, пардон… — Печкин потряс пальцами. — Дело в том, что все эти зеленые человечки — материя чисто умозрительная. Как элементарные частицы у физиков. Что такое элементарные частицы? Допущения, пузыри. Что-то у нас не сходится — ага, давайте притянем за уши мезоны. Или там — кварки. И все встанет на свои места. До следующей, правда, остановки. Так же и с зелеными человечками.
— Ни хрена не въехал, — потряс головой Толян. — Шкварки…
— И не надо! — опять засмеялся Печкин. — Стоп — здесь правее, вон к тем начесам, за бугорком. Ага… — Он взглянул на Подорогина и улыбнулся Зурабу. — Ну, коли время есть… У меня приятель халтурил по ним в полевой почте. Сравнительный анализ и прочее. Про американских инопланетян и про наших. Америкосы — народ технологичный, и ничего, кроме технологий, тем паче секретных, их не интересует в принципе. Но в то же время они народ государственный. И тут у нашего Эйнштейна фикс: западное гражданское общество он считает давным-давно сросшимся с государством. И вот хотя бы сквозь зубы, чушью о дрожаниях воздуха, американцы проблемку с зелеными человечками вынуждены признавать официально. Но то, что составляет основу для Запада — частная собственность и т. п. — в России только форма. Мы всегда плевали на государство. Как и частная собственность для наших папаш никогда не была чем-то обязательным. Разъясняется это хреновыми навыками организации, всемирным русским разгильдяйством, природным хамством, и т. д., и т. п. Даже делаются попытки заглянуть в истоки подобного разгильдяйства и хамства. И что ж?.. — Печкин взялся загибать трясущиеся пальцы. — Необъятные пространства? Буферная  география? Язык, который чихал на святая святых — порядок слов в предложении? Татары? Русский характер? Чепуха! — Он разбросал составленный кулак. — Не существует никакого русского характера! Никакого языка и географии, никаких татар — ничего! Все это такие же химеры, как кварки… И что существует, спросите вы? А вот что: неуловимый и невидимый русский инопланетянин. Тот самый русский зеленый человечек, признавать которого русское государство не торопится и, кажется, не собирается признавать вообще — по причине известного к себе отношения со стороны русского общества. Вот что! — Валентин Печкин вытер намокший лоб и, отдуваясь, расстегнул воротник.
В салоне установилась мертвая тишина. Некоторое время никто, даже Толян, не видел того, что машина стоит неподвижно, захватив передними колесами канаву. Первым, встрепенувшись, открыл дверь и съехал с высокого сиденья Зураб. За ним, с другой стороны, распаренный Печкин. Подорогин, сидя посередине опустевшего дивана, мял в пальцах край рисового листка. Юра не то спал, не то переживал боль, его лицо было опущено между колен.
— Кирдык башка, — сказал Толян, расставил затекшие руки и, ахнув, похлопал Юру по измазанному зеленоватой грязью плечу. — Марсиане, на выход.
Ступив в снег промокшими ногами, Подорогин машинально пошел на голоса Печкина и Зураба. Те что-то обсуждали у бесконечной, уходящей в туман разрушенной кирпичной стены. Печкин потрясал перед Зурабом сцепленными руками, грузин отмахивался автоматом.
Неподалеку от стены и параллельно ей тянулись покосившиеся столбики профильного железа. На некоторых из столбиков сохранились ржавые огрызки сетки и на всех без исключения, сколько хватало взгляда, сидели вороны. Стоило Зурабу с Печкиным скрыться в проломе за стеной, как из-за нее, галдя, выросла целая станица. Подорогин замедлил шаг: и вороны на столбиках, и гремящая в вышине стая, даже шахматная кайма пролома, — все это представилось ему когда-то виденным, пережитым. Он хотел окликнуть Печкина, но тут что-то со всей силы ударило плашмя по правому уху, оглушило его. Вороны бесшумно снялись со столбиков.
Обернувшись, Подорогин увидел Юру, который целился в него из пистолета. Меховая куртка Юры была почему-то наполовину снята, болталась на одном плече. Сизый пороховой дымок растворялся над ним в морозном воздухе. Подорогин накрыл контуженное ухо и, стоя вполоборота к крохотному, выглядывавшему из татуированного кулака, будто ручная мышь, оружию, подумал, что Юра промахнулся лишь оттого, что целился ему в голову. Между ними было метров пять, не более. Еще Подорогин успел подумать о том, что даже если пуля попадет в него, он не умрет, а произойдет что-то другое, еще более странное. Потом позади и выше Юры раздалось облачко, осевшее красным на снегу, и лицо его неузнаваемо, страшно разгладилось. Юра поднял пистолет на плечо, словно собирался почесать спину, и посмотрел себе на дымящуюся грудь. Пошатнувшись после этого, степенно, как перед амвоном, он стал опускаться на колени.
Подорогин попятился и зашел в пролом. Здесь он увидел Печкина, который стоял у стены и таращился на раскинувшегося перед ним Зураба. В двух шагах от стриженой головы грузина в венчике просевшего от крови снега брала начало красная брызчатая тень, тянувшаяся до самой стены. Впрочем, не столько притягивала взгляд эта тень, даже не простреленная голова, сколько вставшая дыбом породистая шерсть на еще дрожавшей кисти убитого.
Подорогин обернулся к Печкину.
— МАСК. ЗАХОРОНЕНИЕ? — проорал он, еще оглушенный. — Кто вы все такие, вашу мать?!
Однако Печкина колотило, он не мог отвечать.
Подорогин пошел обратно в пролом. По дороге к джипу он дал крюка, обходя лежавшего лицом в снег Юру, и поскользнулся на огромных ребрах с ошметьями щетинистой плоти. В «Субурбане» никого не было. От распахнутой двери водителя в снежную целину, в туман уходила рваная цепочка следов, перебитая размашистой вмятиной падения. Подорогин сел за руль и, не соображая, давил вхолостую на педали. Погодя в джип забрался Печкин. Тот же час в пальто у Подорогина зазвонил телефон. Не отвечая, он передал трубку Печкину. Толстяк, тяжело дыша, молча выслушал все, что ему было сказано, и вернул телефон со словами:
— Ко мне, пожалуйста.
В совершенном оцепенении — которое, впрочем, не мешало ему следить за дорогой и управлять тяжелой машиной, — Подорогин доехал до дома Печкина и остановился ровно в том месте, в каком остановился первый раз Толян. На приборной панели лежали замшевые перчатки Юры. Под оплетку лобового стекла была вставлена фотокарточка неизвестной белокурой красавицы. Подорогин заглушил двигатель. Печкин позвал его идти в дом.
Пока толстяк делал какие-то распоряжения Гуле, Подорогин дожидался его у школьной доски на втором этаже. Правое ухо опухло, и время от времени, будто в эфире, в нем просыпалась и начинала звучать назойливая тоника. Подорогин ни с того ни с сего вспомнил, что девятнадцать лет тому назад, в армии, уже мог схлопотать пулю. Впрочем, он и не забывал этого никогда. В числе прочих невезунчиков эскадрильи он готовился заступать в караул, в оружейной комнате получали автоматы, штык-ножи, магазины, подсумки и вытертые (кто-то шутил: «б/у») патроны в просверленных, похожих на школьные пеналы лотках. Тут же, на крашеных металлических столах, снаряжали рожки. Покончив с патронами, Подорогин уже выходил из зарешеченного предбанника, когда дорогу ему преградил бесшабашно улыбающийся Олег Белов, крестьянский сын, тихоня и пьяница старшего призыва. На глазах у всех Белов пристегнул к своему автомату полный магазин и ковбойски передернул затвор. Это, видимо, было продолжение какого-то дурачества, начала которого Подорогин не застал и так и не решился выяснить впоследствии. Он еще ненароком надеялся разойтись с шутником, но Белов вскинул оружие. В нескольких сантиметрах от своего лба Подорогин увидел ходящее по запертой траектории дуло с косо срезанным и вытертым колпачком компенсатора. Белов целился в него так тщательно, будто между ними было целое пространство тира. Бесшабашная улыбка медленно сходила с веснушчатого лица крестьянского сына. Его выкаченный глаз над прицельной планкой глядел куда-то сквозь переносицу Подорогина. Позади Белова еще похохатывали его выходке, но за спиной Подорогина повисла мертвая тишина. Наконец дуло встало неподвижно, Белов перестал дышать. На одну или две секунды вокруг них как будто провалилось все, они были одни в целом мире. И в это фантастическое время неким невероятным наитием — но, скорее всего, случайно — Подорогину удалось перехватить обезумевший взгляд шутника. Дуло покачнулось вновь. С соломенной брови Белова на нос перепрыгнула капля пота. Продолжая целиться, он смотрел на Подорогина уже с ужасом и мольбой. Тогда, не спеша взяв под цевье, Подорогин отвел от себя ствол, аккуратно вытащил оружие из веснушчатых рук крестьянского сына, поставил к решетке свой автомат и расчетливо, изо всей силы ударил в веснушчатое лицо… Через пятнадцать минут, по окончании развода, он был в одном строю со своей сменой, но без оружия и без ремня: здания караульного помещения и полковой гауптвахты соседствовали стена к стене.
Встряхнув головой, Подорогин взглянул на часы и хотел звать Печкина, но увидел его за столом, и практически в том же виде, в каком застал несколько часов назад: раздетый по пояс, Печкин поглощал что-то из эмалированной миски.
— Я… извиняюсь, — сказал Подорогин.
Толстяк замер над миской и невидяще, молча смотрел в нее, точно мастифф, почуявший угрозу трапезе.
— Я извиняюсь, — повторил Подорогин, — но что… куда теперь?
Печкин вытер с подбородка каплю и продолжал есть. В комнату Вошла распаренная Гуля. Широкий монгольский лоб кухарки стягивала мокрая повязка. Сдвинув коричневый телефон, она поставила рядом с эмалированной миской другую, помельче, затем, задрав локоть, что-то потрогала зубами на запястье, смерила мельком грязные туфли Подорогина и ушла. Печкин вытащил из миски кусок мяса на кости и с сомнением осмотрел его.
— Эти, а также прочие вопросы, — сказал он, не отрываясь от куска, — уважаемый — простите, не знаю вашего имени, — не ко мне. Ничем не могу… — Не договорив, Печкин снова погрузился ртом в мясо.
Подорогин взял из кармана перчатки, не соображая стал надевать их, но сорвал и затолкал в другой карман. Потом он молча обошел Печкина и хлопнул фанерной дверью. На шум из кухни показалась Гуля с громадным ножом. За ее спиной виднелась часть чугунной плиты с опаленной тушей.
На лестнице Подорогин спугнул крысу, а на первом этаже зачем-то подошел к шахте лифта. Внизу, метра за полтора, на выщербленной бетонной стене слепла обрешеченная лампа. На поросшем плесенью дне между отшлифованными рельсами стояло ведро с черной жидкостью. Что-то размеренно постукивало. Ощутив восходящий поток теплого, пахнущего тленом воздуха из шахты, он попятился и вышел на крыльцо.
«Субурбан» исчез. На том месте, где всего несколько минут назад он оставил машину, Подорогин обнаружил лишь следы автомобильных протекторов и скомканный лист бумаги. Кое-где глубокий снег прошили капли крови. Туман почти сошел. Во все стороны простиралась снежная пустыня. Когда Подорогин в последний раз оглянулся на дом, то увидел Гулю, которая молча смотрела на него в окно. Она тотчас скрылась. В собачьей будке что-то горело. Крохотные дощатые недра плясали в неверных бликах оранжевого пламени.

В гостинице, недалеко от центра, ему пришлось снять полулюкс за четыреста долларов. В холле, на вращающемся подиуме, перевязанный крест-накрест исполинской подарочной лентой, искрился новый, с иголочки, «лендровер». Охранники в темно-синей униформе, похожие на переростков-старшеклассников, слонялись между аквариумом и золотой амбразурой обменника.
Подорогин поднялся в номер, рассеянно обошел комнаты, принял горячую ванну и заказал ужин с коньяком.
После того как ему трижды звонили с предложениями расслабиться, он отключил телефон. Затем выяснилось, что отключена и его новая сотка. Он набрал офис со старой «нокии», но, стоило Ирине Аркадьевне ответить, бросил трубку.
Налив до краев фужер коньяку, он погасил верхний свет и смотрел на сумеречный, обсыпанный электричеством город с высоты двадцать первого этажа.
Ощущения катастрофы, долженствующего следовать за мыслью о том, что не только сегодня, но и завтра, и через месяц, и даже через год он не сможет явиться ни дома, ни в «Нижнем», он не переживал. Потягивая коньяк, он думал о совершенно практических вещах: какой остаток у него на банковских карточках, как долго он сможет существовать на эти деньги, где и на какое время можно снять без документов квартиру и проч.
Потом в «Дорожном патруле» во весь рост показали брошенный у кирпичной стены «Субурбан». Тонированные окна машины были прострелены и частью осыпались. Подорогин плохо слышал, что говорил за кадром голос ведущего. Точнее, перестал что-либо слышать после того, как оптимистичный этот голос сообщил о тройном убийстве в области и что к данному моменту опознан только один из погибших. А именно: «Подорогин В. И., крупный предприниматель, владелец нескольких супермаркетов и казино, криминальный авторитет и известный картежник».  В приоткрытую водительскую дверь джипа свешивалась окровавленная, с шагренью пластыря на затылке бритая голова. На пороге покоилась закоченевшая рука со съехавшим на пясть сапфировым бельмом «ролекса».
Осушив бутылку, Подорогин включил гостиничный телефон и заказал еще коньяку. Ему перезвонили, и он ответил: «Да».
В голове, со стороны контуженного уха, шумело.
Через несколько минут в дверь номера постучали. На пороге стояла крашеная благоухающая девица в кожаной юбке и каких-то сверкающих чулках.
— Девушку заказывали? — спросила она тоном приветствия, проскользнула в прихожую, сбросила туфли и тотчас заперлась в ванной.
Не успел Подорогин вернуться в комнату, как в дверь постучали снова. Это был посыльный из ресторана. Подорогин не глядя расплатился за бутылку и, дождавшись, пока посыльный соберет что-то на полу, расположился на кровати и продолжал пить. Девица, от которой пахло цветочным мылом, обмотанная полотенцем, тоже попросила денег и тоже затем почему-то собирала их на полу.
— Только, пожалуйста, не в часах, — попросила она, растягивая ударные слоги и разматывая полотенце.
Подорогин снял с руки «ролекс» и перебирал звенья браслета, словно четки. Это было последнее, что он помнил за вечер.

Утром в чувство его привел телефонный звонок. Из регистратуры интересовались, намерен ли он «продлевать проживание». Он напомнил, что ему обещали зарезервировать номер подешевле. Номера подешевле были, но нынешний он должен был освободить до двенадцати часов.
Умывшись на скорую руку, с бритьем он решил повременить. Его все еще покачивало от выпитого. С полки над умывальником он прихватил запечатанный бритвенный станок с пакетиком пены и зачем-то шапочку для душа.
В полдень он получил ключи от нового номера. Тот же бесшумный, светлый, разъятый зеркалами лифт распахнул перед ним свои створки не в мраморном холле двадцать первого этажа, а в обшарпанном вестибюле девятого. Пол коридора покрывала протертая, разлезшаяся по краям дорожка. Номер составляли не три комнаты, а только одна. Лопнувшее по диагонали чрево холодильника источало запах тины. С балкона под радиатор натекла талая вода. Единственным совпадением с прежними апартаментами можно было считать разве что бумажные полоски с красным крестом и надписью «disinfected», разбросанные на ванне, умывальнике и бачке унитаза.
За день Подорогин только раз выходил из номера, чтоб пообедать. Дверь в дверь с рестораном на втором этаже располагалось казино. В счете, доставленном скучающей официанткой, стояла непомерно завышенная, неряшливая сумма, но, расплатившись, Подорогин даже не настаивал на сдаче. По телевизору зачем-то повторили вчерашний выпуск «Дорожного патруля». Четыре раза он звонил в «Нижний». Трижды трубку снимала Ирина Аркадьевна. На последний звонок ответил Тихон Самуилович. В этот раз Подорогин не стал прерывать связь и дождался, когда после повторного «Слушаю!» и отчеркнутой гневным выдохом паузы Тихон Самуилыч сам бросил трубку. С шести снова зачастили звонки проституток. В номере наверху бурлило застолье. Подорогин курил одну сигарету за другой.
Мысль, которая еще вчера спокойно, почти незаметно прошла мимо него — что для Натальи и дочерей он не существует отныне, для них он теперь завершенная отрасль воспоминаний, портрет под стеклом, — мысль эта разрасталась в нем тяжелой опухолью. Тем не менее он даже подумать сейчас не мог о том, чтобы звонить домой. Мертвый, он хотя бы не представлял угрозы для семьи. Если его по ошибке зачислили в покойники, это все-таки было лучше, чем дежурящие у дома, у детской площадки, мстители с обмотанными пластырем стволами. И в его интересах было, чтоб ошибка эта открылась как можно позднее. Однако уже сегодня он должен думать о том, как нейтрализовать последствия своего неминуемого воскрешения. Опять идти в прокуратуру? Он с трудом мог представить себе новую встречу со следователем Ганиевым. Учитывая же крах предыдущего визита на Завряжского, смысл этой встречи и вовсе сводился к нулю. Даут Рамазанович если и поверит в существование Печкина, его монгольской кухарки, русского инопланетянина, заговор с запланированным падением самолета и в очередную «трупную» подтасовку, то с одним условием: прежде Подорогин должен будет пройти психиатрическое освидетельствование. Да что в том толку, коль и поверит в конце концов? В общем, это был заколдованный круг в его исконном, чистом виде: для того чтобы воскреснуть, он должен был не воскресать.
Шарахаясь по номеру в темноте, задевая за невидимые углы и поверхности, Подорогин не находил, не чувствовал для себя иной приемлемой перспективы действий, кроме уже действующей: «продлевать проживание».
Спал он плохо, урывками, несколько раз вставал, пил стоялую воду из графина, курил, но наутро мысль его была коротка и внятна: Тихон Самуилович.
Это откровение разбудило его, буквально подняло на ноги. Это была загоревшаяся строка, исчерпывающий, хотя, вполне может быть, и ложный адрес источника его злоключений, который он не мог — уже не мог — не проверить, обойти стороной. Тихон Самуилович Гладий, внучатый дядя Шивы, никогда не признававший ее. Уравнение с тремя неизвестными, по замечанию Штирлица, для которого так навсегда и осталось тайной прошлое Тихона Самуиловича, его должность в Минтрансе и отношение к пропащей племяннице.
Бреясь украденным станком, Подорогин внезапно вспомнил сон: он снимает с плеч свою голову и водружает на ее место другую. То бишь у него два комплекта голов. Тогда же, во сне, он задается вопросом: как, в таком случае, я становлюсь доступен к памяти снятой головы, как я могу помнить то, что было при ней? И тогда же он получает исчерпывающий ответ: твое прошлое не в твоей голове, твое прошлое в истории, при чем тут твоя голова?

* * *

Жил Тихон Самуилович на окраине, в районе депо, в так называемой чугунке.  Сегодня это уже не казалось Подорогину странным. Местные магазины и закусочные стояли под стальными дверями и решетками. Как, впрочем, парикмахерские и детские сады. Промышленные склады, начинавшиеся за железной дорогой, тянулись до горизонта и, собственно, составляли его. В прошлом году там взорвалось что-то такое, что, по расчетам пожарников, отвечало тонне с небольшим тротила. Многие окна в домах с тех пор были заколочены фанерой, а в местном фольклоре утвердилась веха: «до и после 11-го сентября».
Казенную «Волгу» по заведенной привычке Тихон Самуилович отпускал за пару кварталов от дома и добирал оставшееся расстояние пешком. Мало кто из соседей поэтому догадывался о его заоблачной должности. Телефонных разговоров, тем паче деловых, он не чтил и внушал то же самое Подорогину Подорогин так и до сих пор не знал его домашнего номера. В свое время часто навещавший старика по делам, он был вынужден брать кого-нибудь из охранников в машину, которую также парковал за два квартала. Местные алкаши, кучковавшиеся с местными бомжами и по мере вымирания последних заступавшие их места, относились к его дорогим одеждам с плохо скрываемым раздражением. Уяснив себе это однажды, Подорогин больше не появлялся здесь без оружия.
Он выбрался из метро в ветреные, пропахшие нефтью сумерки. Снег у входа покрывал сплошной слой лузги. У запертых мятыми ставнями киосков на картонных подстилках спали собаки. Торговки, зевая, сворачивали свои черные лотки. Бомбила с фальшивыми шашечками на борту страшных, непонятного цвета «жигулей», запросил неожиданно мизерную сумму, так что Подорогин невольно окинул взглядом свои брюки и пальто. Даже в дороге, пользуясь редким светом фонаря или встречной машины, он то и дело пытался что-то рассматривать на рукавах.
Окна квартиры Тихона Самуиловича на третьем этаже были освещены. Однако это еще не значило, что сам Тихон Самуилович не ночует в министерстве, а в доме не хозяйничает домработница, дебелая Бэла, которую даже непьющие соседи держали за его любовницу. На балконе белело задубелое белье.
Выкурив сигарету, Подорогин зашел в подъезд.
Треснувшая дерматиновая поверхность двери с номером «22» скрывала под собой толстый лист стали, а в глазке прятался объектив домофона. Подорогин позвонил. Звонка слышно не было. Где-то вверху тарахтел телевизор, раздавалось звяканье стекла и возбужденные голоса.
Подорогин хотел позвонить еще раз, но тут увидел, что дверь отперта. Собственно, она могла открываться по команде с домофона. Снизу кто-то шумно и размашисто поднимался по лестнице, поэтому Подорогин поскорей вошел в квартиру и запер за собой дверь.
Жилище Тихона Самуиловича, как и свое прежнее, он мог бы узнать с закрытыми глазами, по запаху: старик обожал кофе. На плите в кухне всегда стояла прокопченная турка если не с дымящимся напитком, то с не менее пахучей гущей.
Подорогин замешкался — никто не встречал его.
В гардеробе висела отшлифованная до блеска на локтях дубленка Тихона Самуиловича, на столике трюмо лежала обсыпанная росой соболья шапка. Одежды Бэлы не было. Разувшись, Подорогин заглянул на кухню. Никого. Шеренги фарфоровых перечниц на полках. Перепрыгивая через октавы, пела водопроводная труба. Подорогин проверил ванную и туалет и постучал по раме трюмо: «Ау…»
Его голос в тишине квартиры отдался неестественно и громко, как во сне. Разделявшая коридор и гостиную тростниковая занавеска мерно покачивалась. Подорогин подождал еще немного, достал пистолет и завел его за полу пальто. Старенький «Рубин» в гостиной транслировал помехи, черно-белую пустоту. Подорогин пригляделся: жирным красным маркером по периметру кинескопа была проведена ломаная линия. Сам маркер лежал на журнальном столике поверх вороха газет. Кое-какие из газетных столбцов также оказались обведены красным. Аппарат видеофона висел у дверей спальни. Полоской скотча к монитору прикреплялся клочок бумаги с отпечатанной на лазерном принтере (почему-то готическим шрифтом) надписью «ИЗО». Невесть с чего Подорогин подумал, что в остальных комнатах — спальне, кабинете и подсобке, перестроенной под лежбище Бэлы — он не обнаружит уже ничего необычного. Так и вышло. Единственным сюрпризом можно было считать разве то, что всегда запертая подсобка оказалась настежь раскрыта, и он увидел, на чем спала Бэла все эти годы — крытую кожей кушетку мореного, инкрустированного серебром дуба.
Закрыв подсобку, Подорогин вернулся в гостиную. Репродукции Сурикова и Айвазовского в тяжелых окладах отчего-то напоминали увеличенные иконы. Желтые фотографии в стеклянных забралах книжных полок были изглоданы и загнуты по краям, точно листья в гербарии.
В этой самой комнате Тихон Самуилович однажды вручил ему саквояж с семьюстами тысячами долларов. Новенькие купюры Подорогин пересчитывал чуть ли не полдня, пригубливая кофе из крохотной чашки, которую Тихон Самуилович не уставал наливать. Затем старик заставил его написать расписку в получении суммы и снести груз по фантастическому адресу: вагончик сторожа одной из автостоянок на юго-западе. «А с них — расписку?» — спросил Подорогин. «Необязательно». Из-за сетчатой ограды на него кидались два клокастых волкодава. Отчаявшись переорать их, он хотел ехать обратно, но откуда-то взялся чумазый кибальчиш. Короткой фразы по-цыгански хватило, чтоб огромные псы потеряли всякий интерес к чужаку и растворились среди пыльных кузовов. В вагончике Подорогин поставил саквояж на самодельном столике, надел перчатки и принялся расталкивать заваленное смердящим тряпьем тело на лежаке. Когда наконец это ему удалось и он распахнул саквояж перед черным, заросшим лицом, его уже мутило от вони. «Это — вам», — сказал он, еще не решаясь выпустить деньги из рук. «А-а, — прохрипело лицо, — смерть оккупантам? Привет Силычу». «Это — вам!» — повторил Подорогин и встряхнул саквояжем. Ответа не последовало. Выйдя на воздух, он позвонил Тихону Самуиловичу. Тихон Самуилович назвал его идиотом и сказал немедля все отдать «хозяину» и убираться. «Силыч, — мечтательно поведал старик впоследствии. — Знаешь хоть, кто меня так зовет-то?» Уточнять своего откровения он не счел нужным, но Подорогин хорошо запомнил, как пару недель спустя в этих же стенах в ногах у Тихона Самуиловича ползал замначальника городской ГАИ. Человек в генеральском мундире и с растрепанной лысиной, рыдая, просил «Силыча» за детей, жену и какую-то Зою, то есть — не сажать его.
Подорогин взглянул на часы: девять. Он хотел закурить, но сломал сигарету. Все было бессмысленно. Стоя посреди комнаты, он поймал себя на желании кричать во все горло. Шаги, которые, как казалось ему, должны были приближать его к развязке, были шагами в бездну, в пустоту. «Да и что, — закрыв глаза, спросил он себя с усмешкой озарения, — что  ты намерен делать, приди сейчас старик?»
Отбросив с дороги кресло, он стал прохаживаться вдоль стены.
Тихон Самуилович, помимо доли прибыли, имел свои планы на «Нижний» и реализовал их, нимало не интересуясь мнением Подорогина на этот счет. Но чтобы желать его, Подорогина, смерти, и не просто желать, но и вот так вот, за его же деньги, заказать  его — нет, это было не в привычках, не в характере старика. В свое время он попросту мог отойти в сторону и не поспешествовать Подорогину в следственной заварухе из-за убийства Штирлица. Или, например, помогать следствию. Все решилось бы безо всяких заказов еще тогда (хотя и тогда обошлось не без этого: выпадение, исключение из заведенного цикла жизни чугунки ее внеочередного очередника, похоже, осталось незамеченным даже ближайшими собутыльниками). Нет, желать его смерти у Тихона Самуиловича причин быть не могло. Подорогин всегда знал свое место. Знал и не пытался прыгнуть выше головы. Люди куда более сметливые и осведомленные, чем он — тот же Штирлиц, — либо давно лежали в земле, либо были в бегах, потому что не чувствовали «потолка», той черты, дальше которой их честолюбию не было ни хода, ни оправдания. А Подорогин чувствовал. Однако в последнее время этот «потолок», казалось, сам опускался ему на голову. Через «Нижний» и его дочерние фирмы проходили огромные теневые суммы. Откуда, куда и за что — ведал один Тихон Самуилович. Не знал этого толком даже главный бухгалтер, который подчинялся старику, а Подорогину давал отчеты лишь по так называемой белой бухгалтерии. Магазин был чем-то вроде невидимого расчетно-кассового центра. После сдачи каждого квартального отчета Подорогин ждал налоговой проверки и неизбежного заведения уголовного дела по целому букету статей. Но если фискалы и откапывали недоимки, то, как они сами любили говорить, недоимки штатные. Вот так. «Нижний», который, случалось, два-три месяца не мог рассчитаться даже по горячим поставкам, выходил на уровень рентабельности нефтяного месторождения, а налоговая служба была способна взыскать с него только за штатные недоимки. Умному человеку в этой ситуации, наверное, следовало бы уйти, но Подорогину пришлось бы уходить в вышибалы. Герой потребовал бы от старика раскрыть карты, но только бездетный герой. В те дни, когда Тихон Самуилович получал свою долю от официальной прибыли, то есть от непосредственной магазинной выручки, и с удовольствием, не спеша, слюнявя сухие пальцы, пересчитывал деньги, Подорогин мог позволить себе лишь изредка отвечать на его затаенную усмешку — такой же сдержанной гримасой.
Задев плечом «Девятый вал», он едва успел подхватить тяжеленную раму картины и прижать ее к стене. Он попытался вернуть репродукцию на место, но, сколько ни скреб по стене багетом, так и не смог наживить невидимой веревки на невидимый гвоздь. Он испачкал щеку пыльным грозовым небом, опустил картину на пол и отложил пистолет. На темных обоях после Айвазовского остался светлый след.
В этот момент прозвучал мелодичный сигнал домофона.
Подорогин поднял картину и обмер: светлый след, повторявший очертания холста, был заклеен другой репродукцией. Так же, как экран телевизора, ее края оказались обведены жирным красным маркером. Это был увеличенный черно-белый стоп-кадр. В правом нижнем углу расплылось точное, вплоть до десятой доли секунды, время съемки. Посредине, под расфокусированным, срезанным наполовину Айвазовским, сидел на корточках и пытался закрыться локтем от направленного на него ствола с глушителем Тихон Самуилович.
Сигнал домофона повторился. Кто-то барабанил пальцами по косяку.
Не выпуская картины из рук, Подорогин попятился — на полу у стены зиял меловой контур лежавшего на боку человека. На уровне плеч чернела подгустевшая маслянистая кровь. Подорогин отставил Айвазовского, встал на одной ноге и провел рукой по ступне. На ладони остался мел.
Он подобрал пистолет и на цыпочках приблизился к домофону. Для того чтобы увидеть звонившего, ему пришлось содрать с экрана приклеенную бумажку.
Этот боец ему был незнаком. Фоторобот, хоть на доску: бобрик, маленькие, почти невидимые подо лбом глаза, плоские, вбитые в череп уши. Как видно, и боец впервые оказался перед дверью квартиры Тихона Самуиловича — правая, и без того оттянутая широкоугольным объективом чуть не до земли рука его удлинялась пистолетом с глушителем.
Подорогин возвратился в гостиную и встал у мелового контура. Где-то за домом булькала автомобильная сирена. Прежде чем в прихожей чуть слышно щелкнул замок и в два приема, с предательским чмоком разошлись полоски дверного уплотнителя, он вдруг подумал: а что, выйти сейчас к этому стриженому ангелу, покончить враз со всем? И вновь, как на скотомогильнике, явилась откуда-то неизъяснимая уверенность в том, что пуля неспособна убить его. Нет, он бы не умер ни при каких обстоятельствах, пускай бы и тело его затем растворилось, утонуло в меловом контуре на полу.
Подорогин затаил дыхание. Из прихожей не доносилось ни звука. Сунув пистолет под пальто, через полу он передвинул затвор и установил предохранитель в боевое положение. Ему стало ясно, что насторожило стриженого: его, Подорогина, ботинки, подплывшие талой водой. Однако раздумывал стриженый над ботинками много меньше, чем того следовало ожидать, если вообще их заметил. И тотчас, подобно звуку разрываемой бумаги, хрустнула и заволновалась тростниковая занавеска. Не торопясь, как в тире, Подорогин поднял пистолет. Сначала из-за косяка вырос исцарапанный глазок макаровского глушителя, затем с глубины вытянутой руки — притушенное тенью, бугристое, вымаранное в чертах лицо. Не дыша, Подорогин дважды выстрелил. Еще с полминуты, оглушенный, он целился в дверной проем. От запаха пороха першило в носу. Сквозь звон в ушах постепенно прорастал плоский шум телевизора и отголоски верхнего застолья. Обождав еще немного, Подорогин продвинулся на середину комнаты.
Стриженый лежал на груди, уткнувшись теменем в обрызганную мозгами дверь подсобки. «Макаров» каким-то чудом очутился у него на пояснице. Пахло мочой. Натекла большая лужа крови. Убитый оказался разут. В шерстяном носке на его правой пятке цвела луноподобная прореха.
Подорогин подумал, что не сможет выйти из гостиной, не испачкавшись. Однако он не только вышел, не испачкавшись, но умудрился, не испачкавшись, завладеть оружием, бумажником и телефоном своей нежданной жертвы.
И лишь в подъезде ему стало дурно. Он уперся плечом в стену и размеренно дышал ртом. «Easy money…» — вертелось в голове. У него был ошеломительный пульс и влажные ладони. «Пусть бягу-ут неуклюжа!» — послышался сверху страшный надрывный вопль, заглушённый не менее страшным, грянувшим на весь дом взрывом хохота.
Подорогин спустился во двор. У поваленного гриба песочницы стоял «гелендваген» с зажженными подфарниками. В задраенном салоне, включенная на полную громкость, гремела попса. Безмолвная фигура наносила методичные удары палкой по перекинутому через остов качелей ковру.
Под окнами фасада Подорогин проскользнул в соседний двор. Тут его все-таки стошнило. Вокруг чадящего костра на бутылочных ящиках сидели бомжи. Несло анашой и помоями.
— Во колбасит… Да ты снежком-то, снежочком ополоснись.
Подорогин зачерпнул снега, но сразу стряхнул с руки грязную, пропитавшуюся аммиаком ледяную массу. У костра засмеялись. Подорогин вытер ладонь о ствол дерева и молча взглянул на чадивший, сыпавший искрами огонь.
Смех мало-помалу стих — один за другим бомжи оборачивались на пистолет с глушителем в его руке.

Пустой поезд метро застрял в точности перед станцией, где ему следовало выходить, и Подорогин, испытавший поначалу приступ беспомощной, безадресной злобы, ни с того ни с сего заснул.
Несколько раз ему мерещилось, что он выходит на усеянный траурными цветами перрон. Когда же это произошло на самом деле — то есть когда он не увидел по выходе из вагона признаков похоронной символики, — и клевавший носом милицейский старшина, отлепившись от мраморного столба, вежливо испросил у него, который теперь час, он все-таки не на шутку решил, что настоящее пробуждение ему еще только предстоит. Мизерное это происшествие подействовало на него умиротворяюще. События последних дней переходили границы бытия. Или, напротив, выталкивали, перемещали за эти границы его самого — какая разница?
Пять или шесть раз начинал звонить телефон стриженого, пока Подорогин не выключил его. В толстенном крокодиловом портмоне убитого оказалась неимоверная сумма: семь с половиной тысяч долларов и тысяч пятнадцать рублей. Всё новыми, застревающими на пальцах купюрами. В потайном кармашке на кнопке Подорогин обнаружил свою фотографию. Вырезанные из того же «поляроидного» комплекта снимки были прикреплены к его прошлогодней анкете для оформления шенгенской визы.
Приняв душ, он спустился в VIP-ресторан (обычный был закрыт с одиннадцати) и заказал ужин.
— Пить? — поинтересовался официант.
— Ну да, — удивился Подорогин.
Минуту спустя на столе возник графин с водкой. Подорогин велел убрать графин, пригласил опешившего парня наклониться к нему и по слогам, под запись, попросил принести запечатанную бутылку «Хеннесси». При этом своими глазами он видел, как вместо заказа официант начеркал в перекидной книжице всклокоченного висельника с растопыренными конечностями.
В полутемном зале, подолгу застревая у столиков, дефилировал долговязый скрипач. Когда он направлялся с замысловатой улыбкой к Подорогину и тот, жуя, решал про себя, гнать мерзавца просто так или дать ему денег, в сюртуке у музыканта замурлыкала сотка, он задел инструментом кадку с пальмой и растворился в сумерках кухни. Подорогин провел рукой по карманам. Свой телефон он забыл в номере. Впрочем, какой именно? Его новый был отключен, на старый, с тех пор как они расстались с Печкиным, еще никто не звонил, а на тот, который пару часов назад он добыл из кармана стриженого, звонили исключительно по душу покойного.
Он хотел заказать в номер еще одну бутылку коньяку, однако вовремя вспомнил о треснувшем чреве холодильника, и прихватил со стола початую.
Сообщений о новых звонках не оказалось ни на одной из трубок, зато на телефоне стриженого чернела свежая SMS-ка.
Известие было коротким: «Zemlya tebe puhom».
Подорогин собрался принять ванну, но, не найдя пробки для сливной горловины, стоял упершись лбом в зеркало умывальника.
Из верхнего номера с плоским плеском низвергся унитазный поток, зашумел водопроводный кран. Тотчас раздался чей-то раздраженный вопль: «Что?!» Шум воды сошел, в направлении комнаты прогремела нервная вереница шагов. «Что?!» — повторился тот же раздраженный вопль глуше.
Подорогин уселся на холодном кафельном полу и поставил бутылку между ног. Столь потрясающего, совершенного ощущения одиночества он еще не испытывал в жизни.
Незадолго до смерти Штирлиц предъявил ему мятую жестяную полоску, вырезанную из донышка пивной банки. На полоске была нанесена дата годности напитка.
— Вот смотришь — человек, — пояснил тогда Штирлиц. — Упакован что надо. Карьера за горизонт. А срок годности — вышел. Скис мужик. Кроме упаковки, у него и не осталось-то ни шиша. Полный гугенот. Но, вместо того чтоб в яму с известкой, в печь, его — в чемпионы, в директора. Потому что главное — доползти до отметки, до пьедестала, чтоб сдохнуть, замумифицироваться на нем. А скажи: завонялся, товарищ. Ухлопает ведь. Выжжет за десять кварталов малейшие сомнения. Понимаешь?.. Поэтому, Вась, закон: прошел срок годности — в яму, камрад. В печь. В тартарары. Нет кондиции — нет человека. Есть имярек, тара, поле для имени. Не-ет, прошел срок годности — вилькоммен,  твою мать…
Погодя, напившись, Штирлиц открыл смысл даты на жестяной полоске. Это был день, когда он окончательно решил забросить шахматы и перекинуться на картежные махинации:
— Полное, блядь, крушение, Вась…
Подорогин вернулся в комнату. От двери на балкон дуло. Рассохшийся «Горизонт» на прибитой к плинтусу тумбочке и стену с розеткой разделяло метра два. Развернутый на всю длину метровый шнур телевизора лежал на полу.
Что он выяснил сегодня из того, что собирался выяснить? Ничего. Тихон Самуилыч убит, и, скорей всего, это месть за Толяна с Зурабом. Что еще? Инкрустированное серебром лежбище Бэлы?
Какое-то время он изучал пустым взглядом застекленную схему эвакуации над кроватью, затем взял трубку стриженого и перечитал последнее сообщение. В меню «Варианты» он выбрал заглавие «Доп. инфо», под которым значилось: «Отправитель: нет номера».

* * *

…Бэлу он застал там, где в принципе и ожидал ее застать, у подсобки в прихожей, однако никак не за тем размашистым упражнением, каковым она была поглощена настолько, что не сразу заметила его: сдвинув одеревеневшего стриженого, размачивала и затирала засохшую кровь. Подорогин был только способен выдавить из себя вопросительное междометие. В ответ, не сказав ни слова, домработница протянула ему мятый рисовый листок. Подорогин прочел: «КВАДРАТ 747М (0,911), 15 ФЕВР. 20:02 (0,911), СРЕДНЕСТРИЖ. ТРУП = ПЛИНТУС (0,911), ПРОБОД. ТАЛАМУСА &gt; ПОЛНОСТЬЮ СТВОЛ. ЧАСТИ ЛИБИДО (7500 ДОЛЛ.), ВЫПИСКА 0 ОТК 3 ЯНВ. 00:00, БЭЛА».
Содержание листка он помнил до мелочей и даже твердил недолго после пробуждения, но, взявшись зачем-то записать его, сразу забыл. Слова и числа, стоило их вызвать в памяти, исчезали под пальцами, словно вода. Еще с минуту Подорогин сидел в ожидании непонятно чего над вырванной страницей телефонного справочника, встряхнул головой, отшвырнул перо и пошел умываться.
На пороге ванной он замер, как на краю обрыва: зеркало умывальника оказалось сплошь заклеено бумажными полосками «disinfected». На полу застыли следы рифленых подошв. Он ополоснул лицо, взял из прихожей свои ботинки и примерил их к следам. Рисунок протекторов полностью совпал. Подорогин умылся еще раз, почистил зубы и, будто пытался что-то вспомнить, стал с силой промокать лицо полотенцем. Так, погружаясь лицом в душную сырую материю, он стоял перед заклеенным зеркалом несколько минут. Давешнее фантастическое допущение о психиатрическом освидетельствовании сейчас не казалось ему таким уж фантастическим. Из подмышек его, несмотря на холод и ледяной пол, градом катился пот.
«…как ходят сумасшедшие во сне», — кувыркалась в голове невесть откуда взявшаяся строка. Отложив полотенце, Подорогин зачем-то заглянул за зеркало. Ничего. Поросшая то ли пылью, то ли мхом, обойденная кафелем тишина.
Одевшись, он вышел на балкон и закурил.
Сверху и снизу по бетонным карнизам сюда было бы не забраться. Из соседних по этажу номеров тоже. Впрочем, если бы какому-нибудь асу и удалось проникнуть на балкон, еще оставались запертая на оба рычага дверь и фрамуга, отходившая от рамы не более чем на ладонь. Подорогин облокотился на заледенелый парапет и поплевывал вниз. У входа в метро, обнесенного, точно загон, торговыми фургончиками, ворочалась сонная толпа. «…как ходят сумасшедшие во сне…»
На завтрак он взял неясного происхождения рыхлую котлету, яйцо и апельсин, ничего этого не доел, сходил за кофе и уселся локти-в-стол над дымящейся чашкой. Постояльцы — кто при параде, кто в спортивном костюме, а кто в наброшенной поверх пижамы дубленке — томились у шведского стола, как у музейной витрины. Среди них Подорогин узнал девицу, с которой провел позавчера ночь: зевающая, опухшая, в какой-то растопыренной сиреневой шубке и перекрученных узорчатых колготках, она ждала, когда принесут сосиски, и постукивала пустым подносом по колену.
Тут его осенило: Наталью же должны были вызвать на опознание. То есть обязательно были должны вызвать. Но вот только куда именно — в обычный районный морг или в чистенький гэбэшный «предбанник», тот самый, куда его в свое время вызывали для опознания Штирлица?
Так он вспомнил голову Штирлица, крытую газетой, будто арбуз, среди волнистой оцинкованной равнины. Шумный и беспощадный свет. Тухлые подтеки сукровицы. Страшный, напоминающий огородный инвентарь, разделочный инструмент. Одуряющий дух формалина, хлорки и подгнившего мяса. Следователь что-то вполголоса объясняет ему, смахивает пылинки с его плеча, а молодой патологоанатом, опершись на цинк, матерясь под нос, борется с отрыжкой. Когда сняли газету, Штирлица он, конечно, не узнал…
— Простите, вы из девятьсот восемнадцатого?
Подорогин поднял глаза. У столика стоял парень в темно-синей гостиничной униформе. Чистым белым конвертом он указывал на грушу-брелок с ключом от номера на столе. На боку груши был выжжен номер «918».
Подорогин убрал брелок со стола.
— Я.
— Просили передать в девятьсот восемнадцатый. — Парень неуверенно опустил конверт рядом с чашкой, пристукнул по нему пальцами.
— Кто?
Посыльный развел руками.
Порывшись в карманах, Подорогин положил на стол мятую сотенную купюру. Парень, вздохнув, взял деньги.
— Пацан, лет десяти. Сказал передать в девятьсот восемнадцатый. Все.
— Приметы?
— Не знаю… Красный.
— Ладно.
Конверт Подорогин вскрыл, выйдя покурить под козырек парадного входа. Было солнечно и очень холодно. Над стоянкой такси росли отчетливые, как сосняк, дымы выхлопов. Из конверта выпорхнула серая полоска с красным крестом: «Disinfected». Подорогин поддел и перевернул ее носком ботинка. На обратной стороне значилось: «НИЖНИЙ». Слово было напечатано на пишущей машинке с такой силой, что местами буквы продавили бумагу насквозь.

Мальчишки на заднем дворе «Нижнего» бросали друг в друга снегом, перемешанным с сажей. В магазин Подорогин вошел не с парадного входа, а с черного, через склад, как это уже пытался сделать однажды. С собой у него была старая «нокия» и пистолет стриженого, который он держал в разрезанном кармане пальто. Пандус и покосившуюся погрузочную аппарель склада покрывал ноздреватый наст. Дверной проем в створке ворот почему-то оказался заслонен изнутри листом фанеры. Фанера прикипела к косяку, ее пришлось выбивать ногой. Опрокинутая набок кара без колес перегораживала вход. Пахло известью и скисшим чадом пластмассы. Ящики с продуктами, деревянный хлам дворницкой, вздыбившийся гипсокартон, драные покрышки — все это громоздилось на полу циклопической кучей и походило на развалины дома. Стены поблескивали от шишковатого льда. На пороге выложенного кафелем предбанничка Подорогин чуть не упал, поскользнувшись на задубелой тряпке, а в комнате игровых автоматов потрогал носком ботинка рухнувший зеркальный шар. Дверь в торговый зал первого этажа подалась не с тем, чтоб откинуться на петлях, а чтобы упасть плашмя. Подорогин прикрыл ладонью глаза от яркого света. Солнце било в пустые окна, горело в черном льду на полу и стенах. Если бы не остовы кассовых турникетов, он подумал бы, что ошибся дверью. Потолок щетинился застывшими побегами битума. От сквозняка с пола взмывали хлопья копоти. Подорогин присмотрелся: где-то на самом горизонте пепелища, поодаль загнутых дугой рам автоматических дверей, дымились суетливые силуэты зевак.

В ресторане «Берег», сдвинув наполовину опустошенную бутылку «Столичной» и закуску, он рассеянно выкладывал зубочистки вокруг полоски с красным крестом.
Подошла скучающая официантка.
— Желаете еще что-нибудь?
— Нет. Впрочем… — Подорогин сгреб зубочистки. — Месяц назад у вас работал охранник, такой… с «береттой».
— С кем?
— С пистолетом.
— Нам запретили с пистолетами.
— Я не про пистолет.
— Вы нездешний? Я же говорю: нет. — Поджав губы, девица отошла к стойке бара, что-то шепнула бармену.
— Нет, — повторил Подорогин. — Нездешний. Восклицательный знак. — Он воткнул зубочистку в перламутровый ломтик селедки, наполнил рюмку, выпил, не закусывая, и тотчас поднял руку.
Официантка нехотя и настороженно приблизилась.
— Как вас зовут? — спросил Подорогин.
Девица со вздохом переступила с ноги на ногу, оглянулась на бармена.
— Тома.
— Месяц назад, Тома, было тут у вас че пе.  Не тут именно, а у входа. Одного клиента вашего…
— Ах, — взмахнула пальцами Тома, — порезали одного. Точно. С концами, по-моему. А через квартал другого в машине взорвали — как только этого погрузили. У нас еще витрина треснула. А что?
— Был еще один.
Тома озадаченно взвесила щепоть с карандашом.
— Где?
— На скотомогильнике.
— Где-е?
— Имени Свердлова. Тоже в машине. Не слыхали?
— Нет. — Официантка поправила передничек. — Вы издеваетесь?
— Да нет, что вы.
— Вы кто?
Подорогин отправил в рот кусок селедки.
— Гугенот, Тома. Единый в трех лицах.
«Мудак», — шепнула Тома и возвратилась к стойке.
Подорогин коснулся пальцем полоски с крестом. «Disinfected» — это не была заявка на «Нижний», который он вознамерился отстаивать с оружием в руках. Его невидимым доброжелателям не был нужен «Нижний». Если дезинфекция в данном случае подразумевала пепелище, так тому и быть. Но какого черта тогда нужно его невидимым доброжелателям?
В трескучих китайских динамиках по углам клокотал Высоцкий. За соседним столиком две средних лет дамы обсуждали в голос чью-то отставку. Подорогин оглянулся: бутылка «Мартеля», шоколад, зеленые маслины. Роскошные золотящиеся шкуры на свободном стуле.
Он взял рюмку, но поставил ее обратно: под локтем одной из дам виднелась полоска с красным крестом. Он посмотрел на свою полоску, засыпанную зубочистками, поморгал и, чуть вытянув шею, снова стал рассматривать красный крест под облитым шелком, елозящим по столешнице локтем. Дама, сидевшая к нему лицом, заметила его взгляд, смолкла. Та, что прижимала полоску, тоже обернулась и посмотрела на него. Тонкая коричневая сигарета подрагивала в отведенной руке. Струящееся золото на запястье. Подтаявшая по оттиску бокала сиреневая помада на губах. Некоей пограничной сферой зрения Подорогин ясно чувствовал смесь испуга и спеси во взгляде обеих женщин, также хорошо он видел, как та, что прижимала полоску, подняла руку и позвала охранника, но не мог отвести от полоски глаз, пока ее не заслонила жесткая, точно погон, ширинка форменных серых брюк:
— Пардон?
Улыбаясь, Подорогин подобрал на колено полу пальто с застрявшим в дыре и торчавшим едва не наружу пистолетом.
Улыбка его была обращена внутрь: он вспомнил, что пока располагался на своем месте, соседний столик был не занят, официантка Тома вытирала его губкой.
— Можно счет? — спросил он.
— То-ома! — лениво позвал охранник.

В «девятке» на стихийном пятачке бомбил против входа в ресторан ждать ему пришлось совсем недолго: обе дамы показались из прозрачного тамбура «Берега» минуту спустя после него самого. Поцеловались. Та, что Подорогина не интересовала, направилась в сторону прокуратуры, а та, что была ему нужна, с большим бумажным свертком под обе руки вышла голосовать на обочину.
— Кузьмич подберет, — зевнул пожилой водитель «девятки».
— Кто? — не понял Подорогин.
Водитель кивнул на белую «Волгу», вырулившую откуда-то позади них и подскочившую к даме. Хлопнула дверь.
— За ней, — сказал Подорогин.
— Слушаюсь, товарищ майор. — Водитель включил передачу, и «девятка» с хрустом скатилась с обочины.
Быстро темнело. В домах зажигался первый свет. От нечего делать Подорогин несколько раз набирал номер «Нижнего». Звонки срывались. Из офиса и бухгалтерии шли длинные, вибрирующие, как проволока, гудки. Спрятав телефон, он наблюдал за дорогой. Через полчаса выехали на окраину. Бесшумный силуэт «Волги» маячил метрах в ста впереди. С правой руки ползло огромное дымящееся взгорье какого-то завода. Водителю, выказывавшему все более явные признаки недовольства и страха, Подорогин протянул пятьсот рублей:
— Остынь, отец. С Кузьмичом обратно и вернетесь.
Однако когда промахнули кольцевую стелу и пост ГАИ, когда с обеих сторон шоссе стал понемногу надвигаться лес, а «Волга» лишь прибавляла ходу, Подорогин не выдержал сам:
— А этот… Кузьмич, он что — и по области калымит?
— Да долбоеб он, Кузьмич, вот что! — гаркнул не то от злости, не то со страху водитель, ворочая подбородком. — С каждой придорожной звездой женихаться! Свистнут на Луну — на Луну двинет! Тьфу!
— Ладно. — Подорогин поплотнее запахнул пальто, взглянул на часы. — Женихаться можно и не отходя от кассы.
Шоссе пустело.
— Курить можно? — спросил Подорогин.
Водитель не ответил.
У «Волги» включились фары и габаритные огни.
Приспустив стекло, Подорогин закурил.
— Отец, на всякий случай: ни ты, ни железо твое меня не интересует. Интересует меня баба справа от Кузьмича. Тебя как звать-то?
Водитель промычал что-то невнятное, закашлялся.
— Как?
— Радован Михеич.
— С меня, Радован Михеич, еще штука. Калымишь давно?
— Год. — Водитель прочистил горло. — Как сына убило. Машина — его.
— В Чечне?
— В Чечне, ага… У бляди замужней. Газом.
Подорогин задержал сигарету у рта.
— Это как?
— Так. Всех троих со стен потом скорлупывали. 
— Извини.
— То не полюбовница твоя часом? — Радован Михеич кивнул на «Волгу».
— Нет.
— Не мое, конечно, это дело… — Радован Михеич почесал тыльной стороной ладони нос. — Но и сам ты не знаешь, куда едешь.
Подорогин молча курил.
— … Знакомец мой, — продолжал водитель, — Левушку схоронили уже — рассказывал, что у мужа любовницы его — черного, базарного какого-то разводилы — был заеб. Приснилось ему будто, что жену его, Ленку, завалило обломками дома и будто бы собирает он ее по кускам. И вот после этого сна Гургена как подменили. На Ленку волком смотрит, даже колотить взялся. А знакомцу признался по пьяне: с тех пор как собирал ее по частям во сне, потом — в живой, наяву — вроде как сомневаться начал. Ну вроде как в призраке. Представляешь?
— И что?
— А то, что я вот иногда думаю: может, не по ревности Левушку убило — по промыслу, как говорится?
— То есть?
— То есть попал он — под исполнение сна?
Подорогин выбросил окурок и закрыл окно. Неба и леса уже было не видать. От парящей в морозной полумгле «Волги» оставались только угольки габаритов.
— Что-то я не пойму, отец: ты куда клонишь?
— А вот куда — поворачивать оглобли, пока не поздно.
— А этот, — не нашелся с возражением Подорогин, — Кузьмич?
— А что Кузьмич? У Кузьмича голова между ног болтается.
Подорогин потер темя под шапкой:
— Мое предложение, Радован Михеич: хочешь поворачивать — пожалуйста. Хоть сейчас. Штуку я тебе отдам. На этом и разбежимся. Но если решишь ехать до конца — с меня еще двести баксов… Так как?
— Так. — Сбавив газ, водитель достал из кармана пачку «Примы», выловил и подкурил папиросу. — Так, в общем, мил человек: решаешь ты за себя сам. Я тут ни при чем. Такой деньгой и быка свалить за раз.
— То есть?
— То есть, — выдохнул дым Радован Михеич, — едем!
Через несколько минут «Волга» свернула на боковую однополосную дорогу, идущую через лес. Погодя и вовсе сползли в просеку. Между огромными, терявшимися в высоте мачтами ЛЭП петляла хорошо прибитая колея. Толстенные провода провисли от наросшего льда. Подорогин приподнял локоть:
— В руку.
Ворочая рулем, Радован Михеич взглянул на провода:
— Потери на корону.
— Что?
— Ну, сечение большое. Чтоб коронного разряда не было. — Водитель ахнул с зевком. — Ну, Кузьмич…
Подорогин достал телефон — индикация зоны приема отсутствовала. На лобовом стекле «девятки» мерцали бисерные кляксы снежинок. Радован Михеич включил стеклоочистители. Неожиданно снег повалил такой силы, что пришлось затормозить, чтобы, ослепленным, им не врезаться в сугроб.
Почти тотчас выяснилось: «Волга» исчезла с просеки. Подорогин вышел из машины и, сутулясь от снегопада, двинулся по колее. Радован Михеич зажег дальний свет. В буреломе по краю просеки открылась еще одна. В нее и ныряла колея. В конце ощетинившейся ветками галереи Подорогин рассмотрел неподвижные огни «Волги» и желтый прямоугольник окна дома. Он дал Радовану Михеичу знак следовать за ним и вошел в галерею. Радован Михеич ответил хриплым тремоло клаксона, но Подорогин даже не обернулся. Галерея, в которую почти не залетал снег, округлялась обширной и добротно расчищенной, на манер буровой, площадкой. Слева темнел силуэт гусеничного снегоуборщика, поодаль, за фыркающей на холостом ходу «Волгой», ютилась покосившаяся будка.
Стараясь не показываться на свету, Подорогин обошел будку: покосившейся она только выглядела. Задняя стена ее была покатой, как у входа в подземный склад или бомбоубежище. Из заснеженной крыши росла суставчатая ветка антенны. У крыльца было натоптано, пахло тряпкой, в огромном количестве валялись плоские замороженные окурки. Меж деревьев зарябил свет фар — Радован Михеич пробирался вслед за ним по галерее. Подорогин прошептал бессмысленное ругательство и вошел в будку. Под потолком крохотного, на ширину плеч, предбанника желтела пятнадцативаттная лампочка. Против пустой, сработанной из рассохшейся разделочной доски и голых гвоздей вешалки стоял масляный немецкий радиатор, точь-в-точь как у него в офисе. На обитой жестью внутренней двери красовалась репродукция Айвазовского. «Что еще?» — подумал Подорогин и толкнул дверь. В нос ему ударило дымом ментолового табака.
Дама из «Берега», расположившись за алюминиевым столиком, глядела в забранное парашютным шелком окно. На шумное явление Подорогина она даже не обернулась. В пальцах ее дымилась та же тонкая сигарета, что в «Береге». Тот же золотой браслет струился по запястью. Тот же коньяк и шоколад на столе. Впервые Подорогин мог приглядеться к ней: дурна, хотя и дорого ухожена. Зоб. Отклеившаяся правая ресница. Явные следы хирургических ухищрений.
Он выпростал руку из кармана с оружием, расстегнул пальто, стащил мокрую шапку и, отдуваясь, присел на табурет в углу.
Из комнаты вела еще одна дверь, скорей всего в нишу или подсобку — размеров будки для второго такого же помещения не хватило бы.
Сбив пепел в отколотое дно бутылки из-под шампанского, дама наконец перевела взгляд на Подорогина.
— Василий Ипатьевич? — Произношение его имени и отчества было столь выверено, что скорее это походило на имя и фамилию.
— Василий Ипатьевич, — подтвердил Подорогин, глядя на дверь.
— Луиза Раульевна, — представилась дама.
— Кто? — не понял Подорогин.
Дама пригубила коньяк и отщипнула шоколаду.
— Луиза, — повторила она, жуя, — Раульевна.
Подорогин потер лоб.
— Что вы делали в «Береге»?
Луиза Раульевна откинулась на спинку стула.
— Важно, что вы здесь.
— Где — здесь?
— Неважно.
— Так. — Запутавшись в разрезанном кармане, Подорогин достал пистолет, шагнул к даме и с усилием, так что она ткнулась в стену птичьим затылком, надавил ей торцом глушителя в переносицу. — Так, Луиза… — Усиливая нажим, он смотрел не в выпученные глаза дамы, а на ее руки, вцепившиеся в углы стола, точно в подлокотники стоматологического кресла. — Или ты выкладываешь все, или… — Он вдруг осип. — Кузьмич пойдет порожняком. Ферштейн?
Луиза Раульевна, насколько это было возможно в ее положении, кивнула.
Подорогин отнял пистолет и вернулся на табуретку.
— Кто такой Леонид Георгиевич Уткин?
— Не знаю. — Сдерживая слезы, Луиза Раульевна терла переносицу.
— А ты?
Вместо ответа Луиза Раульевна разрыдалась.
Подорогин, закурив, нервно поплевывал в пол. Руки его дрожали. Пытаясь отвлечься, он думал о доме, но к тихому ужасу вспоминал не столько Наталью и дочерей, не столько старую и даже новую свою квартиру, сколько — нынешний номер в гостинице, проститутку в растопыренной сиреневой шубке.
Наплакавшись, Луиза Раульевна высморкалась в салфетку, глотнула коньяку и пристально рассмотрела в карманное зеркальце след от глушителя на лбу.
— Итак, — напомнил Подорогин.
Луиза Раульевна надела большие темные очки и попыталась сбить завитую челку на глаза.
— Моя девичья фамилия Лопес.
— Минуту. — Подорогин дотянулся до стола, взял бутылку и прихлебнул из горлышка.
— Отец был участником сопротивления в Испании, его я не помню, — продолжала Луиза Раульевна. — В сорок первом мы жили в Витебске. После того как Белоруссию заняли,  нас с мама   отправили на лесозаготовки. Точили брусья в тару для бомб. Это был лагерь под Вентспилсом. Немцы еще подковыривали мама: сама русская, а дочь цыганка — мисверхальтнис… 
Поперхнувшись коньяком и потихоньку, глоток за глотком, восстанавливая дыхание, Подорогин подумал, что подстегивать, а тем более пытаться разъяснять ту околесицу, что несла сейчас его визави, было бессмысленно. Кто она и что она — об этом она могла лишь проговориться… Немцы, без единого выстрела ретировавшиеся из лагеря в 44-м. Набитое командированными, точно бочка с селедкой, здание Ярославского вокзала в 46-м. Поезд «пятьсот веселый». Корейцы Южного Сахалина, сжигающие своих мертвецов. Коровы, пасущиеся на помойках Улан-Батора в 53-м. Монголы, поголовно сопливые из лени к хорошей одежде. Монгольские китайцы, брачующиеся в тринадцать лет… Затем, скачком — мятеж белочехов в 18-м, расстрел царской семьи, расследование Соколова и записки Дитерихса… На какое-то время Подорогин вообще перестал слышать Луизу Раульевну. Машинально кивая, он только наблюдал за ней. Она была напугана, оттого многословна, но чем дальше, тем больше он убеждался в том, что причина ее испуга заключалась вовсе не в пистолете с глушителем.
Луиза Раульевна вдруг замолчала на полуслове, разрушила в тарелке окурок, сдвинула мизинцем парашютную шторку и, поднырнув подбородком, щурясь, высматривала что-то во дворе. Подорогин отряхнул с колен сигаретный пепел. Его вязаная шапочка была насажена на горлышко бутылки из-под коньяка.
— Время… черт! — Пальцы Луизы Раульевны лунатически нащупывали в пачке новую сигарету.
Подорогин стащил шапку с бутылки и спрятал пистолет. Он понял, что напоминал ему монолог Луизы Раульевны: рассказ Щапова про антресоли и Печкина про инопланетян. То есть это, скорей всего, была трансляция. Луиза Раульевна, как Щапов и Печкин, была не действующее лицо в его мытарствах, а только голос за кадром, политинформация. Требовать от нее чего-то сверх того, что значилось в заготовленном тексте, было глупо. И, может быть, опасно.
— Зачем это вам? — поинтересовался он тем не менее.
В золотой шубе Луизы Раульевны, забитой под стол, заголосил пейджер.
— …Раб божий, имярек Иваныч, — выцедила сквозь сигарету Луиза Раульевна. Достав шубу и облачаясь на ходу, она вытряхнула из ридикюля на стол микрокассету в футляре и бросилась из комнаты.
У окна ударила автомобильная дверца, всхрипел двигатель «Волги», снег сухо затрещал под скатами.
Подорогин машинально натянул шапку на голову и тоже пошел из комнаты. Площадка вокруг будки оказалась пуста. Не было ни «Волги» Кузьмича, ни «девятки» Радована Михеича. Из темноты, слабо подкрашенной светом из окна, опускались редкие призрачные хлопья. Без особых предвкушений Подорогин обошел будку и заглянул в черную анфиладу галереи-въезда: никого. В ватной тишине звук собственного дыхания казался ему таким громким, будто он накрыл голову коробкой. На уровне невидимого горизонта ощущался плоский, равномерно приливающий, как волна, шум шоссе. Подорогин сжал и выпустил в кармане телефон и возвратился в будку. Сев на место Луизы Раульевны, он взял микрокассету и рассеянно вертел ее в пальцах. В детстве у него была забава ума: оказавшись в незнакомом месте, вообразить себя идиотом, забывшим обратную дорогу. Когда много лет спустя из учебной части в Могилеве-Подольском их взвод откомандировали на военный аэродром подо Львов, он так пропустил вечернюю поверку. Хотя скорее это было следствие отравления, а не забавы: весь день с рядовым Фалько они лакировали паркетные полы в одном из гостевых особняков, предназначенных под свиту грядущей проверки министерства обороны и под самого Соколова. Был душный украинский май. И был выданный один на двоих противогаз, в котором, мало того что разило гнилой слюной Фалько, оказался испорченный впускной клапан. В общем, выйдя под ночь из особняка, Подорогин обнаружил себя не в казарме, а посреди гигантского, укоренившегося на дне карьера склада ГСМ. Уходящие в небо цистерны, переплетения трубопроводов, разливы керосина в металлических ущельях — все это представилось ему тогда основанием некоей грандиозной надстройки, которую он должен был непременно обнаружить. Склад не охранялся — Подорогина непременно пристрелили бы. Старшина-сверхсрочник, занятый в то же время наполнением мятой двухсотлитровой емкости на ручной тележке, застал его за упражнениями, возмутившими даже полнощного татя: разбросанными пальцами Подорогин измерял высоту опорных свай, вычислял приставлением стоп расстояние между цистернами, а при оклике попытался спрятаться в дренажной траншее…
Встав с табурета и выпрямившись, как будто собирался шагнуть в воду, Подорогин толкнул дверь в подсобку.
От порога полого вниз уходили дощатые ступени.
Он пригнулся: метром ниже уровня земли чернел металлический люк. Ступени, набитые по голому дну короткой покатой жилы, обрывались на тронутой ржавчиной раме. Чувствовался слабый ток тепловатого, пахнущего смазкой воздуха. От люка под землю вела узкая, точно сверло, винтовая лестница. Стоять возле люка можно было только откинувшись назад, при этом голова все равно упиралась в косой потолок. Подорогин сошел по винтовой лестнице настолько, что его глаза оказались на уровне последней перекладины. В бетонированной кромке люка он увидел щель с утопленной крышкой. Мысль о том, что, опустись он ниже этой щели, этой крышки, и обратного хода уже не будет, занимала его до тех пор, пока он не вспомнил: и без того уже не будет, не возвращаться же в город пешком.
Не спеша, но и не слишком заботясь о тишине схождения — железные ступени были податливы, как клавиши, — он спустился по лестнице и встал в начале такого же узкого коридора. Подбитые змеящейся сцепкой кабелей стены поросли мхом и плесенью. На сводчатом потолке трепетали какие-то гнилые хлопья. Подорогин оглянулся: свет из комнаты едва достигал основания лестницы. «С Богом», — подумал он и, запнувшись после микроскопического крестного знамения, застегивая пальто, пошел в темноту.
Метров через пятьдесят коридор раздваивался. Налево был тупик. Вправо круто сходила обширная, с остатками стеллажей по ощутимо подросшим стенам галерея. Ряд обрешеченных, тлеющих вполнакала плафонов под потолком. Застарелый, антикварный какой-то запах кала. На полу зачастила керамическая плитка. У выхода из галереи, подпертого пустым дверным проемом, к стене прислонялся большой стенд. Подорогин провел ладонью по заросшей сухой грязью поверхности: «Члены Политбюро ЦК КПСССР». Слепые поля портретов, кроме выдранного по самые очки Суслова, были заклеены игральными картами. Вознесенному поверх прочих прямоугольнику Брежнева соответствовал туз пик. Пустому окну «Пельше Арвид Янович, член Политбюро ЦК КПСССР с 1966 г.» в нижнем ряду — подгулявшая крестовая шестерка. Подорогин пригляделся: карты самодельные, клеенчатые либо из кожи. Он еще раз провел рукой по заглавию: «…ЦК КПСССР».
За дверным проемом открылась другая галерея, более просторная, светлая, но такая же запущенная. Стенды с портретами членов Политбюро здесь помещались в обшитых деревом нишах, которых было не менее сорока. С верхнего торца ко всякому стенду прикреплялась бронзовая бирка с выгравированным номером инвентаризации, датой и цифро-буквенным кодом. Наугад, с трудом разнимая тяжеленные стопки, Подорогин просматривал их. Помимо заглавий с аббревиатурой «ЦК КПСССР» частили и такие: «Члены Политбюро ЦК КПСША». Лиц, обозначенных подзаголовками «генеральный секретарь», Подорогин либо не знал вовсе, либо вспоминал с трудом и с еще большим недоумением. Так, на одном из стендов в должности генерального секретаря ЦК КПСССР красовался космонавт Алексей Леонов, а на другом, в той же ипостаси, только ЦК КПСША — Ли Харви Освальд (на этом последнем, не поленившись расчистить нижний ряд фотографий, Подорогин обнаружил вылезшую угрюмую морду старого орангутанга, пробовал отодрать снимок, думая, что это чья-то шутка, однако под орангутангом ничего не было, подпись развеивала сомнения: «Джеки-бой, член Политбюро ЦК КПСША с 1962 года»). В какой-то момент, встав у стены, Подорогин думал повернуть обратно. Ему казалось, что еще немного, и он попросту начнет заикаться, сойдет с ума. Однако идти обратно — в будку, в промозглую глушь и в снег — значило, по сути, идти в никуда.
Следующее помещение напоминало церковный зал. В средней его части, отделенной от боковых колоннами, толпились в навал складные четырехседельные кресла. Заинтересовавшись рядом граненых гранитных табличек по левой стене (те же латинские цифири дат, инвентаризационные номера и коды, что и на стендах), за одной из сбитых плит Подорогин разглядел тусклую мельхиоровую урну. Если бы в свое время ему не предлагали кремировать Штирлица, он бы, наверное, так ничего и не понял. Урна была запечатана. То есть внутри нее содержался прах. Запаянное горлышко — что показалось Подорогину еще более удивительным, чем весь этот катакомбный колумбарий — страховалось свинцовой пломбой, по типу тех, что ставят на электросчетчиках.
В конце зала он заплутал в поисках выхода, не соображая, ходил кругами по трехступенчатой кафедре и бормотал ругательства.
Однако наиболее потрясающее открытие еще только предстояло ему: за двойной кулисой, разделявшей кафедру пополам, стояли массивные мраморные надгробия. Никаких имен, крестов или звезд на них не было — ничего, кроме стандартных бронзовых бирок с гравировкой. Тем не менее с первого взгляда было ясно, что это надгробия. Подорогин пробирался между ними, как будто по пояс в воде, с приоткрытым ртом и с расставленными локтями.
Всего захоронений было семь. По три справа и слева, располагавшиеся, точно деления циферблата, радиально по периметру кафедры, и одно — соответствовавшее полуденной метке — против выхода. Это центральное явилось самым большим и изящным. Ажурная резьба стекала вдоль полированных граней. На верхней плите пылились затейливые русла инкрустации. Подорогин обошел надгробие с правой стороны и, уже сойдя с кафедры, подходил к дверям, когда нелегкая потянула его оглянуться. Левая стена надгробия отсутствовала. Он попробовал посмотреть внутрь, не приближаясь к кафедре, но увидел только плоский блик, как будто за отсутствующей мраморной стеной надгробия находилась стеклянная. Возвратившись к надгробию, сел на корточки и щелкнул «ронсоном». Левая стена и на самом деле была из стекла, в свете зажигалки мелькнула вереница пузырьков. Из черной глубины выдавалась часть распухшего туловища, треснувшие складки грязной кожи. Подорогин заморгал: внутри могильного камня заключался космический скафандр. Старый космический скафандр, залитый органическим стеклом. Скорей всего, заодно с остатками плоти космонавта. Прозрачный куб саркофага помещался на реечном домкрате, зафиксированном в верхней мертвой точке, и чуть заметно вибрировал, ходил под собственным весом. Подорогин заглянул под него — темнота.
За дверьми зала царил тот же кромешный мрак, что и под саркофагом. На бетонных стенах угадывались следы дощатой обшивки. Местами из бетона торчали гнутые пальцы арматуры. Чуть слышно шелестел вентилятор. Вытянув руки перед собой, Подорогин двинулся наугад в темноту и через несколько шагов уперся в зернистую металлическую поверхность. На этой поверхности он нащупал резиновую кнопку. Тотчас послышалось натужное гуденье сервомотора. Тьму прорезала скругленная на углах дверная щель, литая переборка отъехала на петлях.
Подорогин переступил высокий порог и, отведя брезентовую портьеру, оказался в тесной прокуренной комнате. Комната напоминала купе: вдоль боковых стен, разделенные складным столиком, стояли мягкие кушетки, в дальней стене чернело окно. На левой от двери кушетке полулежал, привалившись к стене, поджарый мужчина лет шестидесяти. Он похрапывал. Острые колени его торчали вразброс. Под задранными штанинами голубели кальсоны. Кепка уткнулась замасленным козырьком в горбатый нос. На оттопыренной губе висела потухшая «беломорина».
Стараясь не беспокоить спящего, Подорогин присел на свободную кушетку. Тем не менее мужчина проснулся. Подобравшись на локтях, он сбил кепку на затылок, взял со столика плеснувшую кружку и жадно приложился к ней. Подорогин посмотрел на его щетинистую шею с судорожно ходящим кадыком.
— Вы сторож?
Мужчина отставил кружку и поджег папиросу на губе. На взбухших веках его водянистых глаз не было ресниц, на правой руке не хватало мизинца. На тыльной стороне ладони ходила расплавившаяся наколка «Марлен».
— Нет.
Подорогин пересел ближе к окну и попробовал рассмотреть что-нибудь снаружи. Он не увидел ничего, кроме собственного отражения.
Мужчина поставил на столик запечатанную бутылку водки.
— Спасибо, — отказался Подорогин.
Мужчина молча свернул пробку, наполнил одноразовые стаканчики. Оттопырив безобразно напрягшуюся культю мизинца, он в один прием проглотил водку и представился, шаря в тарелке с ветчиной:
— Ахломов, Федор Андреич.
— Василий, — сказал Подорогин.
— Ты, Василий, вот что… — Жуя, Федор Андреевич Ахломов продолжал шарить в тарелке. — Не брезгуй. Мне и без тебя кишки крутит.
— От чего крутит?
— Да от разного. С самого ранья на посту.
— Так — сторож?
— В этом смысле — да! — захохотал Федор Андреевич.
Подорогин взял свой стаканчик, смерил взглядом мятое дно, выдохнул, выпил и снова уставился в окно.
— Рано еще. — Федор Андреевич неопределенно махнул папиросой. — Театралы, мать…
Подорогин взял ломтик ветчины, но, понюхав, положил его обратно в тарелку. Где-то вдалеке загремело железо — не то что-то рухнуло, не то что-то попытались волоком сместить. Слабо всколыхнулись возбужденные голоса.
В следующее мгновенье, выпрямившись, он молниеносным движением опустил руки на кушетку. Ему показалось, что кушетка заваливается к стене. Под его ладонью очутился листок ватмана. Он поднес листок к свету. Листок был чист, но с обратной стороны к ватману прикрепляется вырезанная журнальная колонка, снова взял его. Вырезка была из тонкой лощеной бумаги.
Подорогин прочел: «Югославия: забавы милосердия». Это находилось в самом верху вырезки и, видимо, служило подписью к снимку. Основной текст цитаты был набран курсивом: «…Штирлиц поплатился в комбинации, которую сам же и разрабатывал. Учел все, кроме жертвы задрипанной пешки. Нет, и жертву этой пешки планировал, за исключением одного — параметров и координат фигуры. Которые в точности совпали с его собственными…»  И снова Подорогину показалось, что кушетка проваливается под ним. Он еще раз прочел вырезку, таращась на плоское имя Штирлица и страшные слова: «…поплатился в комбинации…»
— Это, — взмахнул он листком, — это какая-то чепуха.
— Чего там? — вскинул брови Федор Андреевич.
Подорогин подал ему листок.
Однако, чтобы Федор Андреевич мог дотянуться до вырезки, Подорогину пришлось не просто подняться с кушетки, но еще сделать несколько шагов. Усевшись обратно, он понял, что с ним творится неладное. Он зажмуривался, накрывал лицо ладонями, но продолжал при этом видеть комнату и своего собеседника так же ясно, как с открытыми глазами. В какой-то момент обнаружилось, что в бутылке с водкой возникает (положение: глаза закрыты) и исчезает (положение: глаза открыты) крохотная извивающаяся змейка. Шалея, Подорогин взглянул на собственное отражение в оконном стекле и увидел, что смотрит на самого себя с закрытыми  глазами. «Белая горячка», — мелькнула страшная и в то же время забавная, какая-то пустяшная мысль. Мысли этой соответствовало небольшое, как от брошенной монеты, волнение в бутылке и реплика Федора Андреевича:
— Ну, это пока еще рановато.
Оказывается, что, только подумав про белую горячку, Подорогин тем самым и высказался о ней. Думать и говорить для него теперь было одно и то же. Артикуляции, однако, подлежала не всякая мысль, а лишь созревшая настолько, что к ней могло быть подобрано надлежащее слово. Так, он увидел, что, во-первых, слова соответствуют его мыслям в весьма приблизительных пропорциях, во-вторых, что большому количеству мыслей, не говоря уже об их системах, слов вообще не может быть подобрано, и, в-третьих, что до сих пор он думал шиворот-навыворот, а именно — он думал словами,  а не мыслями. Большую часть всего того, что до сих пор было им сказано, прочитано и услышано, составляли одни только голые, бессмысленные слова.  Подобрав листок с лощеной наклейкой, он обнаружил, что пористая внешность ватмана расслаивается, что ее можно пролистывать, как тетрадь. На первых страницах не было ничего, кроме слов.  Он пускал под пальцами эти пустые, подкрашенные буквами поверхности без малейшего интереса. Мелькали фотографии, такие же бессмысленные, как слова:  хаотические, уродливые нагромождения полиграфического растра, напоминавшие людей ровно в той степени, в какой может напоминать человека его посмертный прах.
Однако со временем, подобно золотым искрам в бесконечной серой породе, стало проскакивать нечто стоящее и здесь. На оформление одной мысли шли целые главы и страницы предисловий.  Наконец он прочел: «Что-то в бутылке». Эта незамысловатая  мысль равнялась по объему целой энциклопедии. С этой мыслью — и с попутным предисловием  о растворенной в стаканчике дозе наркотика — вновь зазвучал хриплый голос Федора Андреевича. Как в системе караоке окрашивается звучащий слог, так в серой породе текста голос Федора Андреевича Ахломова вычленял значимые места:
Антресоли.
ДОН. 
Русский инопланетянин.
Испанское сопротивление.
Вентспилские брусья в тару для бомб.
— Хорошо, — сказал Федор Андреевич. — Департамент. Это для тебя сейчас самое важное. Депо. 
— Прошу прощения? — уточнил Подорогин.
Федор Андреевич привалился спиной к стене, пропал в косой тени верхней полки. В потолок полетело треугольное облако дыма. Подорогин зачем-то попытался повторить этот маневр и едва не опрокинулся вместе с кушеткой. Под столиком он успел разглядеть почтовую марку с видом преображенного человечеством инопланетного ландшафта, но почему-то покрытого огромными, похожими на стрекозиные крылья, перепонками, и такую же миниатюрную фотографию мертвой мыши.
Восстановив равновесие, он снова взял перед собой ватман — не столько читал его, сколько заслонялся им от Федора Андреевича:
— Департамент вырос не из закрытого ящика, а практически из сорняка, из НИИ, дышавшего на ладан прародича какого-нибудь нынешнего института стратегических исследований. Однако между потомками, при всем обширном ряде гомологичных акциденций,  имелись и имеются явные структурные отличия. Что такое, по большому счету, институт стратегических исследований и прочая алгебра? Пара академиков, десяток докторов, куча референтов, открытые источники информации, закрытые источники финансирования, более или менее приличная база данных. Все это собрано воедино с одной-единственной целью: обсасывание ходовых политических конструкций. Все. Неподвижный и неплохо оплачиваемый демократический атрибут. Вроде конституции, но не свода основных законов, а зашитого в драконью кожу кирпича, на котором присягают народам. Но вы вот можете представить себе институт стратегических исследований с нешуточным оперативным отделом?
— Могу, — кивнул Подорогин, пропуская мимо ушей не только преобразившийся, явно протокольный тон беседы, но и не менее подозрительный переход на «вы». — ФСБ.
— Гм, — задумчиво завозился Федор Андреевич. — Конечно. И хотя это куда ближе, чем к нашим уважаемым академикам, все равно не то. Стишок помните? «Видит горы и леса, голубые небеса, но не видит ничего, что под носом у него»? Относится сие в полной мере и к нашим академикам, и к разведчикам. И если первых можно без особых терминологических натяжек назвать проповедниками, то вторых — ищейками с завязанными глазами, натренированными на различение пары десятков оттенков одной и той же запрещенной вони. Первые видят горы и леса, вторые — только то, что у них под носом. Цель Департамента и заключается в соединении, в сближении, стягивании за шкирки — называйте как угодно — этих перспектив.
— «Видит горы и леса…» — уточнил Подорогин, — откуда это?
— Хармс, по-моему.
— Не знаете…
— Я, Василь Ипатич, такой же человек, как и вы. Я могу чего-то не знать, что-то забыть — но только не Департамент. Кстати, вы задели довольно актуальный вопрос. Клиника вульгарного форварда  сродни картине мучительного вспоминания: нужное слово вертится на языке, и пока не совершено некое действие, ритуал, пока, скажем, вы не приняли таблетки, не впали в транс или не ударились об угол головой, слова этого вы ни за что не вспомните. Воспоминание и прорицание — процессы, я бы так сказал, физиологически родственные. Тем не менее вопрос ваш, несмотря на всю его остроту, чисто факультативный.
— Департамент — звено между академиками и разведчиками?
— Был таким звеном на заре становления.
— Полное его название вы можете сообщить?
— ДСП,  — ощерился Федор Андреевич. — Департамент стратегического планирования. Василий Ипатич, тут должен со всей ответственностью уведомить вас, что уточнение самого названия Департамента является… как вам сказать… Секретной процедурой, что ли… Это… ну, вроде допуска.
— И я его только что получил?
— Всему, как говорится, свое время, Василий Ипатич. Об этом позже… На чем мы остановились?
— На академиках и разведчиках.
— Ну, так вот: цель Департамента в сближении этих функций. Нечто подобное пытались делать и во времена оны, я имею в виду пятилетки, Госплан — но с другими целями. Тогда пытались регламентировать и приукрашивать действительность, ненароком и безмозгло путая ее с перспективой. Задача Департамента: вскрывать эту чертову перспективу. Точечные и точные удары по завтра.
— Мы, я так понимаю… — Подорогин потер нос, словно собирался чихнуть, — говорим о машине времени?
Из косой тени полки снова вылетело треугольное облако. Послышался сокрушенный вздох Федора Андреевича.
— Ну сколько можно, Василь Ипатич?
— То есть?
— Да какая разница между дымящимися колбами Шурика в «Иване Васильевиче» и гадалкой? Между уэллсовским аппаратом и таро?
— В самом деле, — заинтересовался Подорогин.
— Акциденции вульгарного форварда… 
— То есть?
— То есть любой, кто сталкивается с депо , все новички видят в нас именно это: дымящиеся колбы и затуманивание пространств. Так же для профана вся история и проблематика создания ядерной бомбы укладываются в картинке атомного гриба… Уэллсовский аппарат предназначался для передергивания временных планов и парадокса. Я утрирую. Департамент предназначается для разработки этих планов. Не всех, разумеется. На тысячу лет вперед мы не можем заглядывать с микроскопом, даже с полевым биноклем не можем. Наша задача: моделирование и осуществление конкретно заданной, локализованной во времени и в пространстве ситуации. Как в шахматах. Наша задача: формировать, предотвращать либо подталкивать события. Что такое будущее? Информация. Информация, которую нужно уметь не только читать, но и форсировать. Математика, которая терпит не только приписки, но и недостачу. Формула, которая может быть решена лишь до  того, как она состоится, потому что состоявшаяся формула будущего — это прошлое. По большому счету, конечно, она вообще не может быть решена, однако все это уже заоблачные и непродуктивные допущения, такие, как состояние идеального газа и абсолютного нуля. И нас они не интересуют в принципе.
— А что насчет пророчеств там, фатализма?
— И опять же, Василь Ипатич, прошу поосторожней с терминами. Соответствующий отдел у нас существует, и существует давно, но пока ничего стоящего в практическом плане не дал. Тот же, кого вы называете фаталистом, уповая на устоявшееся определение — человек, который верит в судьбу и т. п. — у нас проходит как банальный суггестик. 
— Как кто?
— Неустойчивый, внушаемый психический тип, который, если уж он уверовал, что умрет тринадцатого числа в пятницу, то можете не сомневаться — расшибется в лепешку, а добьется своего. Тип этот весьма распространен и, собственно, тем и представляет интерес для депо. 
— Массовый гипноз?
— Упаси боже… — Федор Андреевич потер висок. — Популярный пример: товарищу игреку, здоровому во всех отношениях семьянину и так далее, цыганка нагадала смерть через год, тринадцатого числа в пятницу. За каковой период товарищ пропил все состояние, ушел из бизнеса и семьи, а в назначенный день попросту шагнул с крыши многоэтажки… Ведь то, чем занимаются все эти уличные шарлатаны, по большому счету даже гаданием назвать нельзя.
— Чем же?
— Кодированием. Тем не менее польза от них все же есть. С их помощью и разрабатывались методики для выявления подобных игреков. Иногда, конечно, с игреками все-таки приходится иметь дело, но до известных пределов.
— Например?
— Например: если вы получаете в депо  выписку, что проживете еще сорок лет, это не значит, что с момента получения такой выписки вы можете вести себя как идиот — бросаться под машины или записываться добровольцем в Чечню. Честно говоря, вообще мало кто способен адекватно реагировать на подобные откровения… — Федор Андреевич затушил папиросу на углу стола. — Будущее, Василь Ипатич, штука опасная. С того момента, как только вы получаете возможность заглянуть в него, вы больше не принадлежите себе. Вы получаете задание не думать о белом медведе до конца своей жизни.
— Не желаю заглядывать в будущее! — Подорогин прикурил новую сигарету. — Никаких белых медведей!
— А вам никто, собственно, и не предлагает.
— А — допуск?
— Не забегайте, Василь Ипатич.
Подорогин, затянувшись, прочел: «Летно-космическая отрасль: ОПП, отдел планирования происшествий».
— Я ж говорю, не забегайте, — раздраженно попросил Федор Андреевич.
Подорогин примирительно вскинул пальцы. Пока Федор Андреевич разливал водку, он отвернулся к окну и смотрел вниз, приблизительно с высоты второго этажа, на темную и пустую съемочную площадку. Посреди сбитых буквой «П» фанерных панелей декораций, обозначавших не то подвал, не то амбар, валялся латунный клюв пожарного шланга. Угадывались смутные очертания операторского крана с зачехленной камерой.
— Прозит, — позвал Федор Андреевич.
— Хорошо, — сказал Подорогин. — Спасибо. — Вздохнув, он выпил. — Согласен. Машина времени — для идиотов. А депо? 
— Депо  — один гигабайт ПЗУ, — ответил Федор Андреевич, закидывая в рот желтую таблетку, — на один кубометр ноосферы.
— Что?
— Минимальное количество жесткой памяти на все наше дерьмо.
Подорогин взвесил свой пустой стаканчик.
— Вы знаете, в какую эру мы живем? — сказал Федор Андреевич. — В психозойскую. Цифровая Земля в Сети — только начало.
— Что?
— Ну, это к Вернадскому…
Облокотившись на стол, Подорогин подпер голову ладонями. Ему казалось, что он смотрит на свой стаканчик с высоты нескольких метров. Каким-то образом в матовой замусоленной поверхности столешницы отражался потолок, который, если глядеть на него непосредственно, был невидим в темноте. В свою очередь, в отражении потолка можно было различить отражение столика и так далее — получался бесконечный зеркальный коридор.
— А когда был создан Департамент?
— По-настоящему изыскания ведутся — возобновились, точнее — с середины пятидесятых, после того как в середине сороковых были наглухо закрыты в связи со сталинским форвардом.  — Федор Андреевич потряс пустой бутылкой и убрал ее под стол. — Попытка создания плановой экономики — всего лишь жалкая калька с депо.  Но приблизительно тогда же, в конце пятидесятых, спохватились и американцы. С тех пор они, конечно, продвинулись колоссально, да это и немудрено, учитывая наши ублюдочные традиции чисток.
— А при чем тут сталинский форвард? 
— Смерть усатого — пассивными методиками — была отработана  за восемь лет с точностью до недели. Тогда, после войны, Департамент был не просто закрыт, а уничтожен. Это вам не генетика-кибернетика, это совершенно точные паспортные фигуры: кто? где? когда? Посему после возобновления депо  разработки, по крайней мере «открытые», велись исключительно «на вынос»… — Закурив, Федор Андреевич снова отстранился в косую тень полки. — С Кастро вышла накладка, но Департаментом же и была поправлена. Хрущев, которого еле уломали идти на попятную с ракетами, едва не закрыл контору по второму разу. Успокоили лысого просто: презентовали 96 %-й прогноз Политбюро 1984-го года с его карточкой. До самого конца восьмидесятых, до гласности, ее мать, держались исключительно за счет подобных презентаций. Брежневу подносили пятьдесят лет секретарства, Андропову пятнадцать, Черненко — двадцать два. Горбачев захотел знать всю правду.  Захотел и — узнал. После доклада уже только как не долбили ему, что прогноз пассивный,  что разработаны точнейшие методики активного планирования — ешь не хочу. Нет, и все тут! Добил его тогда, наверное, план на женину лейкемию. А может, и не его даже — думаю, скорей всего, напрямую к Раисе и попало… Да ладно бы просто закрыл депо,  нет — вывалил америкосам всю доступную информацию! Уж не знаю, что те наплели ему про Раису и президентство его, но даже в том размозженном состоянии, в каком находился Департамент, август 91-го маячил у нас в расчетах, точно заставка на мониторах. После утечки в АНБ восстановленного графика убийства Кеннеди, прикремления  Руста в 87-м (все курировалось депо)  и отставки Соколова мы пикировались с американцами всерьез. У них — мощнее сети, у нас — разнообразней и совершенней методики. У них, как более затратные, лучше развиты кумулятивные тактики, у нас, как более дешевые — лавинные. Но это опять-таки как в стишке: видит горы и леса… Выходки Горбачева мы не предвидели. Во-первых, депо  не имеет права заниматься разработкой депо,  если это не связано с конкретным заказом. Во-вторых, попросту не до того было. Представь: ты следишь в телескоп за астероидом, способным разнести в куски Землю, в то время как крохотная ядовитая тварь жалит тебя в лодыжку… Договор о запрете ядерных испытаний тут, конечно, был для нас манной небесной. Под моделирование ядерного дерьма удалось протащить сносное финансирование основных программ. Америкосы с меченым подкосили депо,  так они же и помогли. В чем суть? Математически смоделировать атомный взрыв не проблема. Но красиво все это будет выглядеть лишь на экране. Как в действительности пойдет реакция, одному Богу известно. Инициация заряда и последующая физика — сплошная область вероятностей. Я бы сказал, невероятных вероятностей. И брать под это дело компьютер так же глупо, как под расчеты царствия небесного. Но тут просвечивает весьма показательная картина: сокращение ядерных программ, в том числе физическое — боеголовок и носителей, с попутным выдавливаньем всего этого хозяйства в область чистых математических исчислений. Тенденцию можно округлить и так: ядерное противостояние целиком и полностью перемещается в компьютер. Мы, например, выдаем на-гора боезаряд с такими-то параметрами и динамикой взрыва — через неделю американцы перекрывают его. Еще через неделю мы перекрываем американцев. И так далее.
— Морской бой, — подытожил Подорогин.
— Точно, морской бой. Бряцание мечами, которых нет. Однако ситуация абсурдна только на первый взгляд. Материал и методики для изготовления настоящих мечей у каждой из сторон под руками, и когда ситуация доходит до реальной драки, весь вопрос лишь в том, кто быстрее добудет оружие… Впрочем, как я уже сказал, моделирование ядерных процессов — только пыль в глаза шефам. Заставить их раскошелиться на проектирование форвардных состояний примерно то же самое, что заставить финансировать проектирование пердежа. По крайней мере, именно так они все это себе и представляют. Пока твои расчеты не обретают формы атомного гриба или нефтепровода, они не видят ни в тебе, ни в твоих расчетах ни малейшего смысла. Не менее важен здесь и личностный аспект. Приносят, скажем, запрос на ельцинское АКШ. В сопровождении черным по белому: в случае положительного ответа — то-то и то-то, в случае отрицательного — то-то и то-то. Как стахановцам. Довеском — чуть ли не газетная копия диагноза. Мы — выписку: девяносто девять и девять процента. И что?.. Ничего! Торт через день засохший прислали. А еще через неделю питание на главном процессоре отключили. Все дела… Сколько раз мы оказывались на краю лишь оттого, что очередной папа был не в восторге от отчетов по его форварду,  — да ладно бы только это! — от самого факта существования Департамента, от мысли о том, что в любой момент он может узнать про себя все.  Вы вот хотите знать точную, с погрешностью в полпроцента, дату собственной смерти? Дату смерти своих детей? Нет. Поэтому вы посылаете к чертям цыганок, глоб  и прочих шарлатанов. А что, если вы знаете, что в соседней комнате находится точный прибор, способный ответить на все эти вопросы?
— Хорошо, а вы получали заказ на чеченскую кампанию?.. — Подорогин косил глазом на свой упирающийся в стол локоть, будто в основание парашютной вышки. Каким-то образом ему была видна и почтовая марка с инопланетным пленэром на полу. По единственной, утопленной в цементном основании ножке стола стремилась вязкая капля масла.
— Нет, — закашлялся Федор Андреевич. — То есть — к чему? Я имею в виду: к чему им это было бы? Получить документированный график форварда  — это, кроме всего прочего, значит и запротоколировать свою ответственность. В ответ на запрос, что произойдет после ввода войск в 94-м, они получают на стол детальные графики разгрома в 96-м. Вывод? Отменить ввод. Отложить, хотя бы. Но в 94-м суть как раз и состояла в том, что картина разгрома была если не целью, то сопутствующим этой цели фоном. Какой цели? Даже теперь мы можем рассуждать об этом с известной долей вероятности. Вносить же в форвардную заявку в 94-м что-нибудь подобное было бы форменным самоубийством. Представьте себе описание цели: «расхищение государственных средств в особо крупных размерах». Или: «инвестирование госсредств в предвыборные и прочие невидимые бюджеты»… Я вот давеча сравнивал прорицание с воспоминанием, но есть и еще одна аналогия.
— Какая?
— Прорицание и планирование.
— Не понял.
— А вы представьте: прорицание и планирование как части целого. Божий промысел — слыхали о таком?
— Ну, в общих чертах.
— Тогда вот и подумайте: инсайдер, который стучит из Кремля подковерные депеши духам, и провидец, который приблизительно по тому же принципу соединен с божественным телеграфом — разве они не подпадают под одну статью? Где здесь инсайд и где провидение?
— Ладно. — Подорогин провел кулаком по столешнице. — Если бы авторы чеченской кампании запротоколировали свои намерения, то ничего бы и не случилось. А если бы они внесли в протокол не разгром, а победу?
— Они-то, конечно, внесли бы победу, — вздохнул Федор Андреич. — Но департамент регистрирует собственные выкладки. И если бы после разгрома на протокольном вскрытии данных объективного контроля обнаружился разгром — догадайтесь, кто получил бы по первое число?
— А вы не допускаете, что Минобороны обзавелось собственным депо? 
— Не просто допускаем, знаем: обзавелось. И не только оно. И, кстати, это не такая глупость, как кажется.
— А вывод?
— Да какие тут выводы… В один прекрасный день в нас увидели чуть ли не второе издание Кремля, Думы и Верховного Суда, вместе взятых. В нас увидели могильщиков всех общепринятых политических методов. Что с нами делать, пока не знают, но уже знают наверняка, что закрывать нельзя. Равно как и давить на нас. Тут американцы опять и супостаты, и спасители наши. Как тогда: атомную бомбу мы могли сделать раньше них, но, если б не американцы, ядерная программа в СССР вообще была бы свернута.
— Тогда почему правительство не использует вас?
— По той же причине. Смысл атомной бомбы — в наличии, а не в использовании. Область ее основного применения — полигон.
— Я все-таки не очень понимаю, как депо  может угрожать Штатам.
— Методология акцепции форвардного ущерба. —  Федор Андреевич снова закашлялся. На пол полетели искры от сигареты.
— Что?
— Ну, например… С расчетной вероятностью 0,89 достигнут горизонт визуализации всего североамериканского континента в форме лунного ландшафта при условии перемещения энного количества грамм засохшего птичьего дерьма с улицы Ленина в Конотопе на улицу Пушкина в Костроме. Тут важно даже не то, что мы уверены в этом на восемьдесят девять процентов, а то, как убедить в этом американцев, не засветив наших алгоритмов. Почему, думаете, они с середины девяностых так озабочены утилизацией наших ракет?
— Вы серьезно?
— Насчет чего?
— Насчет птичьего дерьма?
— Дерьмо — символ, конечно, фигура речи… А вы вот скажите, кто главный виновник гибели Джона Кеннеди?
— Ну, этот… Снайпер.
— Снайпер — это икона. 
— Что?
— Потом как-нибудь.
— Тогда не знаю.
— Убийца Кеннеди — несостоявшийся телефонный звонок.
— Бред.
— С точки зрения здравого смысла — да. Как и птичье дерьмо. Однако после того как американцы получили копию нашего ретрографика по Далласу, они попросили засекретить оригинал до 38-го года. Этим случаем, кроме прочего, мы показали, что и кумулятивные тактики у нас развиваются.
— У них в шестидесятые было свое депо? 
— Нет. Тогда — нет.
— А сейчас?
— Сейчас — архивы, мощнейшие сети и запрещенные к вывозу компьютеры.
— А у нас?
— У нас — методики, одинаково подходящие для форварда  и ретроспекций.  Наши архивы — это, по правде сказать, беда наша. Болото, которое периодически пытаются асфальтировать. Да и с компьютерами, сами понимаете… С быстродействием, в смысле.
— Почему ж у них так плохо с методиками?
— Потому что жизнь среднего американца расписана на сто лет вперед: средний американец знает, в какой колледж поступит, кем станет после окончания университета, где будет работать и сколько получать. Знает точную дату, когда выйдет на пенсию, сколько у него будет детей, где его похоронят — Рейган вон лично собственные похороны расписывал, — и тому подобное. Исключая, конечно, маргиналов. А у нас? У нас только бомж вам и скажет, что завтра он будет ночевать на той же помойке, что и сегодня. Вы вот могли знать вчера, что окажетесь здесь?
— А… вы? — растерялся Подорогин.
— Не волоком же вас тащили сюда? — спросил Федор Андреевич.
— Нет.
— Вот и пожалуйста… Запад заорганизован. В этом их сила, но и слабость тоже — их прогностика инерционна,  они устроены по принципу метеобюро.
— Чем же так хороши наши методики?
— Количеством…  Это, Василь Ипатич, во-первых и в-последних. — Федор Андреевич прочистил горло. — И давайте покончим на этом с методиками.
— Штирлиц тоже работал в депо ? — Пальцем Подорогин чертил возле пустой тарелки бесформенный абрис.
— Кто?
— Штильман. Ростислав Ильич.
— Впервые слышу. Кстати — почему «тоже»? Кто еще?
— К слову. — Подорогин со вздохом поднялся. — Где тут, позвольте, у вас…
— А сразу, за шторкой, налево, — догадался Федор Андреевич, ковырнув воздух культей мизинца.
— Спасибо. — Подорогин вышел со склоненной головой.
В простенке между брезентовой портьерой и дверью чернел неприметный ход. Стоило Подорогину войти в него, как по неровному потолку, будто спросонья, заморгали лампы дневного света. В конце хода, утопленная в стене, была массивная железная дверь с обгрызенным резиновым кантом. Дверь поддалась, на удивление, легко и бесшумно. Впрочем, если б она и произвела шум, он был бы поглощен многократно усилившимся напором звука. Подорогин оказался за кулисами, которыми служила такая же брезентовая штора, что и перед входом в каморку, только гораздо большего размера. В ущелье между брезентом и стеной был свален театральный реквизит. На куске бархата, раскинувшись навзничь, курил босой человек в кургузой шинели и шишаке.
Музыка за брезентовой шторой обрушилась на Подорогина с такой силой, что он накрыл уши ладонями. Потолок терялся в темной, едва читавшейся по очертаниям крестового свода высоте. В освещенной середине зала Подорогин признал трехстенную декорацию подвала, ту самую, что заметил из каморки. Окошка самой каморки в темноте было не видно. В трехстенной декорации, над ней и вокруг нее копошились люди. Несмотря на то, что до центра зала было не так уж далеко, Подорогин не мог ясно разглядеть ни этих людей, ни того, чем они заняты. Границы съемочной площадки, подобно площадке борцовской, обозначались по кругу красной линией. Стоило Подорогину преступить черту, как к нему подскочил коротышка в фиолетовой униформе и в наушниках с ларингофоном и, что-то отчаянно лопоча, замахал на него красным бюваром. Подорогин попятился за черту, но коротышка втащил его обратно, показал кулак с оттопыренным большим пальцем и скрестил запястья, давая, по-видимому, команду не двигаться с места. Подорогин согласно кивнул. Коротышка побежал к съемочной группе. Уборщица в фиолетовой униформе выметала за красную линию окурки и щебень. Подорогин наступил на один из катящихся продолговатых камешков и увидел, что это стреляная гильза. О происходящем внутри декораций он мог судить лишь по тому, как стоявший на линии отсутствующей стены режиссер в желтой бейсболке орал что-то невидимым актерам. Взбешенный, он то и дело хватался за бороду. Над декорациями, сбитыми из щитов с неряшливыми трафаретами стилизованной короны и предупреждением столбиком «front / avant / frente», курился дым. Подорогин было двинулся вдоль красной линии, но выросший как из-под земли коротышка опять оттащил его на прежнее место. Подорогин, закурив, стал поплевывать в пол. Коротышка помахал перед его носом бюваром и ткнул себя большим пальцем в грудь, в фосфоресцирующую нашивку на кармане: «Фред». В это время со стороны декораций раздались хлопки, похожие на рассыпавшуюся новогоднюю петарду. Их было слышно даже сквозь музыку. Фред раскрыл бювар и поднял его к лицу Подорогина. На левой пустой половине папки золотился двуглавый орел, на правой топорщилась оружейная ведомость. Местами бумага была прозрачной от технического масла. Подорогин прочел: «Выдано Придорогину В. В. — ПМ ГВ 7195 Д с глушителемъ…»  Вытаращившись, он хотел взять ведомость, но Фред придавил ее авторучкой. Тогда, встав так, чтоб коротышке была видна ведомость, в пустом поле подписи под своей изуродованной фамилией Подорогин поставил жирный крест. Фред озадаченно подтянулся к ведомости. Подорогин вернул ему бювар и достал из кармана пистолет. Заводское клеймо на рукоятке в точности совпадало с записью маркировки в ведомости. Он вынул обойму, зачем-то выщелкнул пару патронов, зарядил их обратно и стал прохаживаться вдоль красной черты. Со временем, если он закрывал глаза, эта маслянистая линия стала видеться ему проведенной по кромке окопного бруствера. Более того, он был убежден теперь, что подмахнул не оружейную ведомость, а нечто совершенно другое, и не крестом, а обычной своей подписью. Когда же Фред подвел к нему режиссера, он поздоровался с тем, закрыв один глаз. Бородач с места в карьер принялся объяснять мизансцену. Фред возил бюваром по животу и поддакивал. Из-за музыки по-прежнему было невозможно разобрать ни слова, тем не менее Подорогин прекрасно все понял. Это было связано не со слухом, но, опять-таки, с тем, что, глядя одним глазом, он видел обоими. Чтобы не смущать своих собеседников, он накрыл левую половину лица платком. Фред, передразнивая его, заморгал. Режиссер, покончив с мизансценой, пожал ему руку и при этом обернулся к кому-то в темноту с обширной и продолжительной улыбкой. Подорогин подумал, что их фотографируют, и тоже улыбнулся. Все вместе затем они направились к декорациям. Не переставая улыбаться, Подорогин всерьез жалел о том, что у него нет наглазной повязки. Он вспоминал Кутузова, морских пиратов и думал, что, предпочитая изображать их одноглазыми, история идет на поводу у беллетристики: на самом деле эти умные люди маскировали не свои изуродованные лица, но необходимость в дополнительном зрении, в сверхзрении  — жертвуя объемом, они обретали перспективу.
Внутри декораций никого не было. На крашеном полу лежала золотая брошь. К фанерным стенам-панелям в беспорядке прикреплялись черно-белые репродукции с изображением потрепанных обоев. На одной из фотографий оказалась свастика, на другой часть граффити по-немецки: «Belsatzar ward in selbiger Nacht…»  По-над панелями, точно горшки на заборе, торчали короба погашенных прожекторов. Подорогин вопросительно обернулся к режиссеру. Тот спрятал за спину полотенце и указал кивком на декорации. Подорогин снова посмотрел на брошь и увидел, что, хотя лежала она недвижно, блики света на ее гранях были смазаны так, будто основание, на котором она покоилась, вибрировало с высокой частотой. Ступив одной ногой внутрь декораций, он понял, что пол мнимого подвала составляла площадка подъемника, вроде той, которая поддерживала саркофаг со скафандром. Он усилил нажим и ощутил, как податлива эта поверхность и как недалеко внизу железо цепляется за железо. Взмахом кисти бородач дал ему знак идти и встать посреди декораций. Подорогин повиновался. Неравномерными толчками площадка пошла вниз.
Спуск занял не более минуты, однако Подорогин не мог сказать ни того, с какой скоростью шла площадка, ни того, какой глубины она достигла в конце концов. Единственное, что он чувствовал наверняка, так это то, что музыка становилась тише, а воздух теплее и суше.
Когда площадка встала неподвижно, он попробовал на глаз оценить глубину спуска, однако в запыленной темноте было уже мало что разобрать.
Он находился в комнате с дощатым полом. Стояла тишина. Сумеречный желтоватый свет пробивался из приоткрытых дверей. В углу слева кто-то храпел в кожаном кресле. В молочном киселе окна лоснился винтовочный штык. Справа была забранная ковром лестница на верхний этаж, поодаль, в глубине неосвещенной прихожей с гардеробом и шеренгой обуви вдоль стены — парадная дверь. Не чуя под собой ног, Подорогин миновал прихожую, отпер дверь и спустился по крытому крыльцу. Лампочка на крылечном козырьке почти не давала света. Разлапистыми снежинками плясала мошкара. В обе стороны между фасадом и забором уходили призрачные силуэты ясеней. Подорогин притопнул: двор был мощен тесаным камнем. За калиткой обнаружился другой забор, едва не вдвое выше прежнего. В тесном пространстве среди ворот — потемневших от времени внутренних и недавно поставленных покосившихся наружных — находились две караульные будки. Калитка во внешних воротах была нараспашку. За ней лежала черствая грязь и стояла еще одна будка, провонявшая уборной и заросшая. Подорогин достал пистолет. Припоминая начерно этапы своего схождения, он рассчитывал расстояние до поверхности около семи-восьми метров, а то и более. Однако в небе мерцали звезды, ветер гнал по пыльной земле запахи цветения и печного дыма. Подорогин отломил из-под ног кусок глины и зачем-то бросил его через дом. Раздался плеск потревоженной листвы и глухой звук падения. Сонно забрехала собака. На фоне чуть тлеющего горизонта вырисовывалась колокольня. Вокруг колокольни разношерстными заборами щетинились спящие дома. Чувствуя сердцебиение, некоторое время Подорогин брел вдоль бесконечного лабаза и слышал, как с той стороны худого штакетника его провожал огромный, жадно нюхавший щели пес. Стена то проваливалась, то приливала, на одной из этих излучин он со всего маху налетел на скамейку и опрокинулся через нее в лопухи. Не отряхиваясь, точно пьяный, потрясая пистолетом, он шагал дальше, пока не уперся в боковой улочке в разящий мочой сруб, не передернул затвор и не выстрелил в землю. Песчинками ему ожгло щеку, он выругался, пнул сруб и пошел обратно. Думая, что возвращается к дому с яблонями, он вышел, однако, не к двойному забору, а на какой-то перекопанный, ветреный пустырь. Он опешил до того, что вскинул оружие. Через несколько шагов пустырь переходил то ли в кромешный обрыв, то ли в стоялую воду. Возле двойного забора Подорогин оказался случайно, заплутав в черном проулке со смердящей помойной кучей и шарахнувшись окна, в которое выглядывал граненый ствол пулемета с канавчатым, зашлифовавшимся по торцу кожухом радиатора. В подвальной комнате его ждал бородач-режиссер, переодетый в синее трико. По углам помещения горели жаркие софиты на штативах. Бородач указал на декор,  перегораживавший комнату пополам. На укрепленном распорками фоне изображалась мужская фигура во френче, брюках галифе и яловых сапогах. К груди фигуры булавками прицеплялась бумажная мишень. Вместо головы зияла овальная брешь с заусенцами.
— И что? — сказал Подорогин.
Бородач поднял его руку с оружием так, что пистолет нацелился в мишень на груди фигуры, попросил не двигаться, зашел за декор и протиснулся в брешь лицом. Помня о выстреле в землю и о досланном в ствол патроне, Подорогин держал указательный палец не на спусковом крючке, а на косых насечках затвора. Неожиданно он понял: овальная брешь в то же время служила проушиной для головы между направляющими гильотинного лезвия. Он заглянул за фон, в который бородач с изнанки нежно давил ладонями. В темноте, метра через три, маячил еще один декор. Изображения на нем Подорогин не рассмотрел, а насчитал только штук десять брешей-прорезей для голов. Встав на прежнем месте и закрыв левый глаз, он обомлел: оба фона, подобно слоящимся планам стереокартинки, надвигались на него. В брешах брезжили лица. Откуда-то сзади вдруг раздался влажный, в самое ухо, шепоток:
— Так далеко замахнулись, так стреляйте!.. Нет, так — пожалуйста!
И тотчас в груди бородача появились две дымные дыры. Грянул оглушительный многоголосый вопль. Бородача снесло в темноту, а с потолка хлынула душная известковая взвесь.
Тут Подорогин сотворил весьма путаное, нелепое движение — вжав голову в плечи, крутанулся на каблуках, — и подскочил к кому-то из съемочной группы. Это оказался Фред. Подорогин плюнул коротышке в лоб и, оглушенный, как на скотомогильнике имени Свердлова, когда с контузией уха ему явилась уверенность, что пуля неспособна причинить смерть, что есть мочи, до рези в горле, заорал на несчастного. Фред отступил и что-то сказал, после чего Подорогин погнался за ним с пистолетом, пытаясь то огреть рукоятью по спине, то прицельно выстрелить на бегу.

В город его доставили на студийном фургоне, заваленном под потолок какими-то распорками и чехлами.
Адреса гостиницы по причине сорванных связок Подорогин сообщить не мог. Прокашлявшись, он лишь подал шоферу свою гостиничную визитку.
В вестибюле гостиницы один из охранников зачем-то двинулся за ним следом от дверей. Когда Подорогин свернул к лифтам, детина вежливо заступил дорогу и указал ему на волнистую золоченую табличку VIP-зоны, отгороженной от прочего холла аквариумом.
— И чего? — прошептал Подорогин.
В ответ детина указал на визитку в его руке и переправил красноречивый взгляд на аквариум. Подорогин сунул визитку в пальто. В том же кармане он нащупал теплую макаровскую рукоять и, удивленный, едва не вытащил пистолет. Детина снисходительно наблюдал за ним. Подорогин указал пальцем на аквариум — «туда?» — и после ответного кивка, прибивая кулаками разбегающиеся полы пальто, направился к аквариуму.
Зеркальные створки лифта в небольшом, облицованном мрамором тупичке он принял сначала за стеклянную дверь и даже собирался уступить дорогу самому себе. Прозвенели невидимые колокольцы, створки разошлись, и мальчишка в синей ливрее и капоре, держась за какой-то золотой рычаг на стене кабины, пригласил его войти внутрь. Подорогин опешил до того, что вошел. Мальчишка повернул золотой рычаг. Снова прозвучали колокольцы, створки сомкнулись, лифт с нешуточным ускорением пошел вверх.
Подорогин, задержав дыхание, привалился к стене. На светодиодном табло мельтешили номера этажей.
На какое-то время, очевидно, он отключился, задремал. В себя он пришел оттого, что мальчишка тряс его за локоть и звал выходить. В открытые двери кабины виднелась часть закруглявшейся стены с барельефом и пилястрами. Выйдя из лифта, Подорогин наугад двинулся вправо. От усталости он еле волочил ноги.
Вестибюль этажа более походил на зал приемов, чем на вестибюль: овальный в плане, с мозаичным полом и декоративными колоннами, он был богато отделан полированным деревом и позолотой. По мраморным желобам, проложенным вдоль стен, бежала вода. На потолках тоже была вода, только в виде лепнины, обрамлявшей просторные панно с видами морского дна. Подорогин искал комнату или конторку дежурной по этажу, но в глубоких стенных нишах он натыкался либо на двери без табличек, либо на безымянные гранитные бюсты на столбиках. Одна дверь оказалась приоткрыта, он увидел в глубине комнаты огромный, подсвеченный изнутри альковный балдахин. Конторку дежурной он так и не нашел. Обнаружив в какой-то из ниш кушетку с пледом, он без раздумий лег на ней.

Очнулся он по малой, но нешуточной нужде, которая отчего-то пригрезилась ему в виде мокрого от пота и напряженного от бешенства тещиного лица. Туалет оказался тут же, у ниши. Свет в заведении, источавшем ароматы хвои, зажегся сам собой. Рядом с унитазом помещалась чаша биде. Электронные часы над зеркалом умывальника показывали начало десятого. Подорогин посмотрел на сотовом телефоне дату. Он спал почти двенадцать часов.
В вестибюле, прибрав кушетку, он снова отправился на поиски дежурной. В мраморных желобах журчала вода. Дверь спальни с подсвеченным балдахином так и оставалась приоткрытой со вчерашнего. Миновав середину зала с фонтаном, стилизованным под руины античной, подпиравшей потолок колонны, он заволновался не на шутку, ибо не обнаружил в вестибюле не только живого присутствия, но и лифта. Он взялся заглядывать в двери, надеясь, что лифт помещается в каком-нибудь специальном тамбуре, которого он попросту не запомнил вчера. Ни то, что двери были не заперты, ни то, что простиравшиеся за ними фантастические интерьеры явились так же тихи и безлюдны, как вестибюль, не заботило его так, как отсутствие лифта.
Вернувшись к нише с кушеткой, он ударил по стене, зачем-то завернул в туалет, пустил и закрыл воду в умывальнике и двинулся обратно. На ходу он ощупывал карманы — телефон, бумажник, пистолет — но, встав у фонтана, завороженный бесконечно ниспадающим, рвущимся полотном прозрачного потока, понял, что ощупывает уже не содержимое карманов, а свою колючую голову.
Он встал на бортик и, переводя дух, смотрел на сонных рыб. В окружавшей массивную колонную базу воде парили меченосцы и крылатки.
Неожиданно к шуму струй, ниспадавших из чашеобразной капители, примешался сторонний механический звук. Подача воды с этим прекратилась, струи иссякли. Из ниши в основании колонны выдвинулся широкий обрезиненный помост, быстро достигший бортика и укрепившийся в нем. В стволе колонны обозначились дверные створки. Прозвенели колокольцы, что-то глухо стукнуло, и створки разошлись. Попятившись, Подорогин с раскрытым ртом уставился на мальчишку в ливрее и капоре, чинно державшегося за золотой рычаг на стене лифта. Мальчишка стоял с видом караульного, вскинув подбородок. Подорогин не мог с уверенностью сказать, тот же самый это хлопец, что доставил его сюда ночью, или нет, но лифт, без сомнений, был тот же самый. И золотой рычаг был тот же самый.
Подорогин было обратился к мальчишке, но махнул рукой. Мальчишка с кивком надавил на рычаг. Створки лифта сомкнулись, совершенно изгладившись с канавчатого, покрытого сколами и зазубринами ствола. Помост ушел в основание колонны, из капители снова столкнулась вода. Подорогин инстинктивно подался назад, избегая брызг. И только после этого, отряхивая с пальто воображаемые капли, глядя краем глаза на рыб, не пошевелившихся при ударе возобновившихся струй, он понял, что находится не просто в вестибюле гостиничного этажа, а в вестибюле гостиничного номера. И фонтан с колонной, и ниши с бюстами, и альков с балдахином, даже рыбы — все это сейчас принадлежало ему. И лифт с мальчишкой обслуживал его одного.
Звонить в регистратуру, скорей всего, было бессмысленно. О перипетиях и смыслах его заселения там наверняка знали не больше, чем он сам. Не исключено даже, что в соответствующей архивной ячейке находился листок прибытия с его паспортными данными и подписью. Да и вчерашняя администрация уже сменилась.
Подорогин прошелся вдоль бортика, поскользнулся на мокром камне и, в который раз заглядевшись на сонных рыб, подумал, что неплохо бы искупаться.
Ванная — точнее, сауна с двумя парными, бассейном, пальмами и вознесенной на пирамидальный постамент раковиной джакузи — обнаружилась за дверью аккурат в двух шагах от той ниши, в которой он провел ночь. Подорогин переступил мраморный порог лишь для того, чтобы осмотреться.
Простую, но опрятную душевую кабину он отыскал в самом конце вестибюля, по соседству с пожарным краном и нишей для уборщицкого инвентаря. По всей видимости, для уборщицы кабина и предназначалась. Шампуня, пены для бритья, зубной щетки — ничего этого в кабине не было в помине. Только треснувший черный обмылок. Поворачиваясь под колючим водопадом, Подорогин старался не выпускать из виду дверь, которую на всякий случай подпер ботинком. В зеркальце, вмазанном в стену вместо одной из плиток кафеля, маячила его оцарапанная физиономия. Стреловидную, похожую на хвост кометы ссадину на щеке он поначалу принял за грязь и даже взялся стирать ее. Так, ощутив боль, он вспомнил выстрел в землю у пропахшего мочой сруба, подставил под струю затылок и уперся в зеркальце кулаком. К черту, подумал он. Не сейчас. Пытаясь отвлечься, он стал энергично намыливать голову и грудь, но, дойдя до живота, выдавил из кулака обмылок с такой силой, что тот перелетел через перегородку. Опершись обеими руками на стену, Подорогин щурился от паразитных струй. Если бы кабинка сейчас наполнилась до краев водой и если бы вода эта схватилась крепчайшим льдом, он бы, наверное, ничуть не удивился. Все его отличие от начиненной трупом оболочки в хрустальном саркофаге и заключалось в том, что он еще был способен двигаться.

Микрокассету, подброшенную вчера Луизой Раульевной, он нащупал в подкладе пальто, когда одевался. В подклад кассета провалилась через дыру в кармане. На бумажном вкладыше оцарапанного футляра шариковой ручкой было начеркано загадочное слово «приблудей»,  оба торцевых язычка защиты записи оказались сломаны. Телефакс с автоответчиком и, соответственно, с микрокассетным магнитофоном он обнаружил в спальне, на столике у кровати под альковным балдахином. Зарядив кассету, он присел тут же на пуфе кофейной кожи.
Запись открывалась баритоном, методично перечислявшим по пунктам: «а) царскосельское заключение, б) козочки, в) скотское поведение караульных, г) шапочные визиты Керенского…» За баритоном следовали несколько секунд шумной тишины и помех, и, наконец, сообщение Луизы Раульевны, захваченное с полуслова:
— …пленку, сначала личным «кодаком» Николая, страстного фотолюбителя, затем, после Тобольска, когда камеру отобрали вместе с пленкой и химикалиями, на какой-то трофейный агрегат. И в Екатеринбурге, в ДОНе — Доме особого назначения, — снимали. После того как была получена депеша из Кремля с расстрельной санкцией, раздобыли вторую камеру, которую установили в подвальной комнате вместе с освещением. То было безоговорочное требование Свердлова: казнь может состояться только при условии киносъемки. Тем более что у Юровского был опыт. На первый аппарат снимал кто-то из латышей, на вторую камеру — второпях обученный молотобоец, из верх-исетских. Когда Романовы с челядью собрались в подвале, то решили, что разбужены для протокольной съемки. Безо всяких к тому понуканий они пробовали расположиться у стены именно так компактно, как располагается обычно компания перед объективом: Николай с Алексеем в центре, царица с княжнами у окна, Боткин со слугами поодаль. Чтоб всех было видно и никто никому не мешал. Николай, заинтересовавшись незнакомой системой камер, еще задал пару профессиональных вопросов оператору-латышу, на которые тот не мог или не имел желания отвечать. Сцена самой бойни практически не вышла ни на одной из камер. Ясно снято латышом лишь самое начало, когда после выстрелов Юровского Николай падает на руки сидящему цесаревичу. Потом от рикошета погас один из софитов, у молотобойца же на первых порах пленка вовсе оказалась засвечена. Однако самое главное — то, что придает обоим негативам их нынешнее баснословное значение, — получилось и у латыша, и у молотобойца: по завершении расстрела, когда раненые были добиты и установлено отсутствие пульса у всех казненных, в подвале Ипатьевского особняка остаются лежать только десять  трупов. Десять  из одиннадцати. Впервые недостачи хватились при погрузке тел в машину, но кто-то в горячке заметил, что мальчишку — Леньку Седнева, поваренка — решили помиловать и накануне увели из дома. Если бы Юровский со товарищи могли тогда же посмотреть пленки, они, конечно, устроили бы так, что негативы не были бы отправлены в Кремль. Но негативы везли в Москву непроявленными  — все равно не было возможности обеспечить процесс и, главное, на то имелась очередная категорическая санкция Свердлова. К тому же обе камеры после расстрела были опечатаны и отряжены спецконвоем на вокзал еще прежде того, как началась погрузка тел. По-настоящему пропажи хватились уже в лесу. Именно этим было обусловлено, во-первых, что наследника решили закапывать отдельно, и, главное, разрубить трупы, хотя изначально предполагалось только обезобразить до неузнаваемости. Не то, что останки Романовых могут быть обнаружены Колчаком, но что весь мир облетит весть об их революционной «промашке» — вот чего расстрелыцики боялись пуще смерти. Вот почему, переписавшись в гробовщиков, они отработали не просто на «отлично», а так, что истинное захоронение — и то лишь в результате утечки из КГБ — было вскрыто аж в 91-м. Однако приблизительно в то же время, в 91—92-м, из закрытого архива «утекает» и копия «латышского» негатива…
На этом, хотя до конца пленки оставалось больше полбобины, запись обрывалась. Разминая затекшую спину, Подорогин пересел на кровать. Он не стал включать перемотку и слушал шум пустой ленты, пока воспроизведение не было прекращено автоматически. С обратной стороны кассеты сообщение оказалось записано на пониженной скорости, и ему пришлось повозиться, прежде чем он нашел соответствующий переключатель. С уменьшением скорости записи ухудшилось и ее качество. Голос Луизы Раульевны стал слышен как будто с большего расстояния:
— …латышская оказалась у попов. Продали, подарили — неизвестно. Да и бог с ними. Главное, что Синод теперь бодается с Кремлем на тему царского LV. А это в нынешних ценах — миллиардов восемьсот… И Синод собирается пленку, копию то есть, предать гласности. То есть ни вашим ни нашим: не хотите делиться, Чернышевского хватать  будем вместе… Да почему взяли тогда на себя долги Союза? — ликвидировать пайщиков. Для чего еще в 91-м кости начали копать? — затем, что одного трупа не хватало на обеих пленках. С этим и хотели в калашный ряд к швейцарцам: гоните кровные. Заодно и за эсэсэр рассчитаемся. Но тогда, в начале девяностых, срослось и безо всяких доказательств. То есть швейцарцы и пленки, и наследницу, и экспертизу предварительную посмотрели, но сказали так: деньги возвращаем без бибиси-дискуссий и прочего говна, но только половину. Если откажетесь, то, может, получите и все. Лет эдак через триста. Когда на то будет законное судебное решение. А пока что можем предоставить продовольственный кредит. Ударили по рукам. Да впопыхах забыли про попов. Ну, или дали отходного — на семечки. Те и замахали пленкой… По привычке хотели сначала патриарха усыпить. Не вышло. А может быть, времена другие настали — от греха, подумали, подальше. Церкви, монастыри передавать подались. Даже этот, на месте бассейна, подняли. Да даже землю обещаются вернуть… И что? Долю, конечно, Синод свою укоротил, но в пропорции к уступкам: не половина от половины, а, скажем, процентов сорок. Или так: святые отцы еще пророчили восстановление монархии на миллениум. То есть не надо вообще ничего. Наливайте снова бассейн. Да здравствует Реставрация. Хотя бы в английском варианте. Чему, конечно, не только бывший совок, а и нынешний… — Луиза Раульевна закашлялась. — …не обрадуется… Помните перепохороны  в Петропавловке? Попы тогда отработали по костям, как по неизвестным мученикам. Не как по Романовым. Патриарха не было. Почему?..
Дальше Подорогин слушать не стал и выключил магнитофон. Закурив, он вышел в вестибюль и присел на корточках к стене.
Если кому-то пристало вычеркнуть его из жизни, не убивая, то, разумеется, цель эта была достигнута. Сегодня у него не было ни семьи, ни дела, ни даже сколько-нибудь внятного вида на будущее. У него был паспорт покойника и внешность, напоминавшая покойного при жизни. Официально он теперь имел право удостоверять свою личность только одним документом — свидетельством о смерти, и свидетельство это, скорей всего, уже было предъявлено Наталье. Однако зачем — и, самое главное, кому — потребовалась его гражданская казнь?
Лет шесть тому назад, после ночного купания в Байкале, у него вынырнул простатит. Тогда, следуя клиническому напутствию — ни женщин, ни спиртного, ни острого, — он чуть не сошел с ума. Мало того что позади остался двухнедельный курс лечения (включая день, когда, в отсутствие медицинских перчаток, врач был вынужден использовать презерватив), так Подорогин, взявшись подстраховать урологов, опознал у себя по фельдшерскому справочнику то, что затем практически слово в слово ему подтвердили в институте онкологии. Не разжившись иными действенными рецептами, кроме общепринятых изуверских, он сдал анализы, после чего пил почти неделю, а затем, придя за результатами, был буднично и банально избавлен как от опухоли, так и от сумасшествия. В то благословенное утро, так и не протрезвев толком, он воскрес, заново родился к жизни. Что сейчас?

День он провел так, словно был в городе приезжим. Его либо толкали со всех сторон, либо обходили загодя, как неодушевленное и опасное препятствие. Он был бельмом на глазу разом у всей толпы, методично оттиравшей его то на обочину, то в подворотню, то в сугроб.
На первой же станции метро его атаковал калека с атласом городских достопримечательностей и толстенным энциклопедическим словарем. Оба издания на ломаном английском ему были предложены за сто долларов. Подорогин расплатился без слов. Обалдевший коммивояжер, скрипя протезом, еще недолго влачился следом, требуя каких-то гарантий, но выдохся, отстал с проклятиями. Атлас Подорогин выбросил за ближайшим углом, со словаря сорвал защитную пленку и нес его в скрещенных руках, словно младенца.
Наугад, влекомый неиссякаемым подземным потоком, он входил в просторные штольни переходов и также вслепую втискивался в поезда. В лицах попутчиков ему чудилась печать общей тайны, загадки, но, видимо, лишь потому, что в отличие от него все они только отбывали свое временное бездвижие в тесноте. Исключение составляли дети. Тайна, в которую были посвящены окружавшие их взрослые, оставалась за семью печатями и для них. Они непоседливо оглядывались, хныкали, теребили родителей, и одна такая маявшаяся девчушка, встретившись с Подорогиным глазами, немало удивленная отзывчивостью «посвященного», кокетничала с ним до тех пор, пока ее не одернули. Подорогину же вспомнилась Маруська, бывшая с девочкой одних лет, он пробрался в угол вагона, приставил словарь к ходящей стене и уперся лбом в обложку…
Через час-другой, придя в себя, он вышел на первой попавшейся станции. Названия станции он не слышал во время объявления и не удосужился посмотреть на стене. По пустому, без архитектурных излишеств перрону, по отсутствию эскалатора и попрошаек он видел лишь то, что это окраина.
На перекрестке у привокзальной площади собралась редкая толпа. На обочине стояла карета скорой помощи с распахнутыми задними дверцами и патрульная машина с включенным маячком. Далее за светофором поперек полосы застыл разбитый «Москвич». Рыдающую женщину с окровавленным лицом и в разорванном полушубке санитары никак не могли уложить на тележку, пытались промокать ей кровь и огрызались друг на друга. На заледенелом асфальте Подорогин увидел тело под простыней, и долго еще, подтягивая в руках тяжелый словарь, не мог отделаться от дурацкой мысли, что окровавленная женщина жива, в то время как на простыне, наброшенной на покойника, нет ни единого пятнышка. Дурацкая эта мысль мало-помалу съежилась и вовсе до невменяемой фигуры — «чистый труп», — и он, взяв такси, назвал водителю рабочий адрес Натальи.
Время шло к обеду. Подорогин расположился за столиком у окна в кафе напротив здания «Филип Морриса». Официант смерил взглядом след от его грязных ботинок на полированном полу. Подорогин заказал стандартный ленч и, не глядя пролистывая словарь, посматривал за входом в представительство. Наталья, в отличие от прочих сотрудников офиса, предпочитала корпоративной столовой именно это кафе. Однажды она даже отмечала здесь свой день рождения. Ее любимый столик был на антресолях с аквариумом в глубине зала. Знал об этом не только Подорогин, выбравший сейчас место, откуда одинаково хорошо просматривались антресоли и вход в представительство, помнили об этом и официанты, всегда резервировавшие столик к обеду. Столик пока был не занят. Перед входом в представительство прогуливался охранник с дубинкой.
Отложив словарь, Подорогин закурил. Человек отказывается от дешевого питания в офисе и предпочитает платить за более изощренное — хотя и такое же сомнительное — меню большие деньги только в двух случаях: он либо сноб, либо ему есть, что скрывать. Да, первое время, когда устроилась на работу в «Филип Моррис», Наталья обедала здесь вместе с ним. Он сам настоял на этом. Поблизости «Нижнего» не было ни одной порядочной закусочной, а в столовую представительства пускали только своих. Да, впоследствии, когда он съехал с квартиры, они ходили сюда с Маруськой и Маринкой, это было единственное уместное пристанище в будни, где он мог общаться с дочерьми. Однако Наталья, экономившая после развода буквально на всем, в столовую так и не вернулась. Почему — он мог только догадываться. Как догадывался, например, о помрачительной прихоти Штирлица подкладывать своих изжитых любовниц друзьям. Или как бездоказательно был уверен в том, что когда в прошлом году Шива ошиблась телефонным номером, Наталью взбесила вовсе не новость о его измене (не было это никакой новостью), но известие о том, что Штирлиц — Штильман Ростислав Ильич — шесть лет тому назад бросил ее ради Шивы.

Принесли первое, густую, как каша, солянку с расползшейся долькой лимона и плоской, точно изюм, маслиной. Подорогин стал рассеянно есть.
Интересно, что и до сих пор, когда он охладел к Наталье, подобные воспоминания — да и не воспоминания даже, так, реконструкции — могли приводить его в состояние совершенного исступления. Не то что до развода, даже сегодня помыслить Наталью с кем-то в постели было для него так же тяжело, как, например, вообразить неизлечимо больными дочерей. Однажды в школе он поколотил Штирлица, у которого обнаружился его пропавший перочинный нож. Про никудышный ржавый самопал с рыхлым, залипавшим в пазу лезвием он к тому времени и думать-то давно забыл, выбросил его тотчас после расправы, однако если б на следующий день эта никудышная вещь снова объявилась в обороте…
Проглотив очередную порцию супа, он понял, что обжег горло, бросил ложку и подышал ртом. У представительства по-прежнему прохаживался охранник. На антресолях было пусто. Подорогин позвал официанта, сказал убрать солянку и, подумав, спросил с апельсиновым соком водки.
Позади него, через ширму, расположилась какая-то высоколобая компания. Подорогин оглянулся вполоборота. Белые воротнички. Явно филипморрисовских кровей. Холодные, отчетливые языки дорогого парфюма расслаивали гастрономическую атмосферу заведения. Из застольной и в общем бесшумной дискуссии до него доносились лишь наиболее взрывные куски:
— …Вы мне тут Ницшем  не суй!..
— …Расхуярили всю страну, а ты, как урка иракский, мародер хренов, блядь, набил чердак антисталинской хуйней и рад, и попробуй к тебе подступись…
— Шура, сука, да окстись!..
Незаметно осушив графин, Подорогин заказал еще сто грамм.
В уборной он потом попытался свинтить с пистолета глушитель, чтоб не сидеть в пальто, однако глушитель как прикипел к стволу.
За столик на антресолях села пожилая чета. Фасад представительства озарился лимонной иллюминацией. От грибной закуски во рту стоял привкус гнилого дерева, отчего Подорогин пил лишнее и, забываясь, опять же закусывал грибами. Зал понемногу наполнялся. Заиграла музыка. Подорогин раскрыл наугад словарь: «КРЕАТУРА (от лат. creatura — создание, творение), — ставленник влиятельного лица, послушный исполнитель воли своего покровителя»,  — заложил страницу салфеткой и снова отправился в туалет.
— Извините… — перехватил его на пороге взмыленный официант.
Подорогин, пошатнувшись, встал.
— Вы же… вам… — не сюда!.. — Официант кивнул куда-то вверх, подошел к приоткрытой двери в кухню, затворил ее с отчаянным видом и вернулся обратно. — Как вы не понимаете!
— Не понимаю — чего? — осведомился Подорогин.
Несколько секунд они молча смотрели друг на друга. Подорогин пожал плечами, зашел в туалет и, чувствуя, как отвратительная ледяная струя разливается в затылке, не соображая, стал намыливать руки в умывальнике. Он думал, что официант последует за ним для объяснений, приглядывал за дверью в зеркало, но вместо официанта в заведение вошла уборщица.
С темнотой, раздвинувшей интерьер остекленного зала до представительского фасада, так что порой казалось странным, что прохожие меланхолично проходят сквозь столики, не запинаясь о них, он расплатился по счету, попросил вызвать такси и в третий раз пошел в туалет. Обе кабинки были пусты, в обоих писсуарах плавали пластиковые таблички с давленным предупреждением по-английски: «Out of order». Пахло горелой проводкой. Подорогин уже хотел идти прочь, как в верхнем правом углу над входной дверью заметил обгоревшую камеру наблюдения. Точно такой филипсовской системой оборудовался торговый зал «Нижнего». От камеры по потолку стлались черные, отчетливые, как волосы, струи копоти. Никаких признаков внешних механических повреждений на аппарате не было. Лопнувший по стыку сборный корпус, пустая дымящаяся глазница объектива — все говорило за то, что возгорание случилось внутри камеры.
Именно потому, что Подорогин был знаком с этой системой, для него не составило труда найти пункт видеонаблюдения. В ответ на ошарашенные взгляды поваров и посудомоек он орал коротко: «Сигнала нет!»
Помещение пункта напоминало второпях прибранную бойню. Размашистые кровавые полосы покрывали пол, стены и даже мониторы. Разило порохом и почему-то кофе. Осматриваясь, Подорогин прикрыл за собой дверь. Кровавые полосы на полу сходились на пороге подсобки, которая оказалась заперта. Впрочем, даже если бы она была открыта, он вряд ли осмелился бы заглянуть внутрь. На пульте управления лежали наручники и резиновая дубинка с вертикальным захватом. Кассетные гнезда всех четырех видеомагнитофонов были разбиты и пусты, силовые и соединительные кабели обрезаны. Несмотря на обилие следов крови и запах пороха, Подорогин не нашел во всей комнате не только пулевых отверстий, но и стреляных гильз. Тогда, будто чувствовал неуверенность в ногах, он встал к пульту, накрыл лицо ладонями и со всей силы давил на лоб и подглазья, сдерживаясь, чтобы не упасть или не сотворить иной обморочной глупости.

Наталье — домой и на сотовый — он принялся звонить еще из такси, однако в квартире никто не брал трубку, мобильный был вовсе отключен. Волнуясь, он уже не стеснялся ругаться вслух, беспорядочно давил на клавиши набора, бросал и снова хватал телефон и, поймав на себе взгляд водителя в зеркале заднего вида, наорал на него в сердцах.
Прежде чем войти в подъезд, он несколько минут наблюдал за ним из арки между домами напротив. Окна квартиры были освещены. Все казалось спокойно. Двор был пуст, если не считать маячившей у «стены плача» неуверенной, заходившейся от кашля фигуры с собакой на поводке. От снежной бабы остался сплюснутый бугорок черного льда.
В лифте, натянув шапку пониже на лоб, Подорогин проверил пистолет, выключил звонок на телефоне и рассеянно потрогал оплавившиеся от сигаретных прижиганий кнопки вызова этажей.
Звонить в дверь он не стал, вместо этого, прислушиваясь, склонился к замку. На косяке и притолоке запеклись зернистые брызги извести. В квартире стояла тишина. Работающий телевизор и шум воды у соседей лишь оттеняли ее глубину. Чувствуя, как что-то тяжелое начинает поворачиваться и колотиться в горле, он решился на последнюю уловку — снова звонить на домашний номер по мобильному. Телефон он нашел не сразу и рылся в карманах с таким остервенением, будто под одежду к нему заползла змея. Длинные и тягучие, как жгуты, гудки, казалось, разлетались из трубки по всему подъезду. За дверью ничто не отозвалось на них. Роговица пыльного глазка лучилась бельмом белого света посредине. Подорогин задержал дыхание. Ему часто и с воодушевлением рассказывали вещи, которых в минуты ярости он совершенно не помнил про себя. Он отмахивался, до последнего не верил этим россказням, пока после ссоры с Натальей не прочитал в медицинской книжке описания ее увечий.
…Так он опамятовался лишь в пустой прихожей, аккурат посредине между гостиной и распахнутой настежь входной дверью, с пистолетом в руке, которым водил по сторонам, будто фонариком.
В прихожей не было ни мебели, ни ковровой дорожки, ни даже прошлогоднего календаря с постером «ДДТ». Стены ее — как, впрочем, стены видневшихся в голые проемы гостиной, кабинета и спальни — покрылись свежим слоем известки. Единственное, что тут еще могло служить напоминанием о прежнем интерьере, были следы от обувной полки и трюмо на паркете. Подорогин вернулся к двери, прикрыл ее (что удалось не сразу, так как замок был выломан вместе с частью косяка) и быстро, точно вор, исследовал комнаты.
Квартиру вычистили и перекрасили так, как это обычно делается накануне заселения. Лишь в кабинете на стенах оставались вкривь и вкось наклеенные копии каких-то планов.
После разгрома в пункте видеоконтроля он боялся увидеть нечто подобное и здесь. Не обнаружив следов крови и признаков борьбы и потому уверенный, что проглядел что-то, он было двинулся по следующему кругу, но споткнулся, ударил кулаком по стене и бил по ней до тех пор, пока не почувствовал боль.
Наталья решила съехать. Разумеется. Квартира обрела ровно тот вид, в каком была прошлой весной, когда маклер впервые привел их сюда для «пристрелки». Правда, представлялась сомнительной не только фантастическая скорость, но тщание и, если угодно, изящество, с какими все это было провернуто. Да и, кроме того, зачем понадобилось оставлять свет в пустом доме?
В ванной, промыв ссадины, Подорогин обмотал кулак носовым платком и смочил затылок. У соседей по-прежнему работал телевизор, треск эстрадного концерта отзывался в голых стенах мелкой реверберацией.
Оставаться тут, скорей всего, было опасно.
Он последний раз обошел комнаты, гася всюду свет, но в кабинете, щелкнув выключателем, снова надавил на него. То, что минуту назад ему показалось расклеенными копиями строительных планов, на самом деле было черно-белыми распечатками увеличенных стоп-кадров. Один такой стоп-кадр он уже видел в пустой квартире Тихона Самуиловича.
Всего было восемь снимков, по два на каждую стену, разного формата, с неровно обрезанными, а то и оборванными краями.
Осматриваясь, будто на вернисаже, он задумчиво топтался посреди комнаты.
На распечатке по левую сторону двери он был снят с пистолетом в вытянутой руке, целящимся в безжизненное тело стриженого. Далее, на соседней стене — схватившимся за ухо, в нескольких шагах от трупа Юры, в грязном снегу скотомогильника. На следующих четырех снимках оказались запечатлены его собственные похороны. Гроб находился слишком далеко от камеры, да, впрочем, снимали не столько гроб, сколько Наталью с процессией. Странное дело: среди ритуальной снеди на раскладном столике виднелась бутылка шампанского. В мизерных просветах белела усыпанная обелисками и крестами ослепительная равнина, так что возникало впечатление, будто в действительности это прорези в бумаге — известка, а не снег. Дочек ни на одном из снимков он не нашел, зато на всех четырех снимках разглядел в погребальной гурьбе постное лицо Петра Щапова. Также на всех фотографиях — то в самом центре с Натальей, то где-нибудь сбоку, — наличествовала осанистая фигура тещи, Марьи Рашидовны, с большим траурным портретом на руках.
На лестничной площадке загрохотали дверцы лифта. Подорогин машинально стряхнул платок с кулака, взял в кармане пистолет и продолжал смотреть на снимки. Ему казалось, что ровно тем же безупречным цветом, которым окрашены стены, все заглушается и внутри него самого. Он говорил себе, что должен идти, и не мог двинуться с места. Он думал, как могла так поступить — или обмануться — Наталья, но, не находя ответа, точно в бреду, наталкивался то на постное лицо Щапова, то на собственный портрет в руках Марьи Рашидовны. После того как позвонили в соседскую дверь, он ждал еще минуту, затем вслепую подобрал платок и прижал его к горевшей шее. У соседей смеялись и почему-то стучали ногами в пол. За кладбищем следовала сцена вчерашнего бедлама с декором и бородачом в трико. Вернее, такой она ему представилась на первый взгляд. Присмотревшись, он увидел в своей руке не «Макаров» с глушителем, а допотопный маузер, и увидел, что целится из этого маузера не в бумажную мишень на груди нарисованной фигуры, а в грудь живого человека во френче. Несмотря на то, что его сняли в профиль, лицо на уровне глаз было наглухо скрыто темным прямоугольным фильтром. Такой же цифровой «заплатой» воспользовались и на последнем снимке, сделанном час тому назад в туалете кафе, когда он пытался свинтить с пистолета глушитель. Эту распечатку он почему-то хотел разорвать, но, сдернув ее со стены, только смял в кулаке. Под распечаткой обнаружилась полоска рисовой бумаги с набранным на пишущей машинке текстом. Оттиски литер были сделаны с такой силой, что вместо некоторых букв и цифр на листке оставались пустые контуры: «КВАДРАТ 150-02М (0,90), 16 ФЕВР. 21:20 (0,89), СТРОЕН. 150-3452-04-15 (0,97) ВЕРХ. НАСТИЛ ПРИХОЖ. = АНТРЕС. ДСП (0,01), 23:40 (0,90) ЩАПОВ ПВРЖД. НСВМ. С ЖЗН. = ОБЛЬН. КРВЗЛ. ГРДН. ПЛСТЬ (0,98) ВЫПИСКА 3 ОТК 14 ФЕВР. 15:05, ВАЦЛАВ». Подорогин бросил смятый лист, сходил к входной двери, вернулся, зачем-то потрогал стену возле рисовой полоски, растер в пальцах известковую пыль и снова вышел в прихожую. Раздвижные заслонки антресолей были заперты на крошечный висячий замок. Одного сильного рывка оказалось достаточно, чтобы алюминиевые петли разошлись. Сдвинув заслонку, Подорогин взялся за опорную перекладину, хотел подтянуться на руках, но пальцы оскользнулись на маслянистой поверхности. Что-то хрустнуло. В потемках полки Подорогин успел различить скругленную металлическую грань. В следующее мгновенье, не удержавшись на перекладине, он с грохотом растянулся во весь рост на полу, ушибся локтями и, обхватив себя за предплечья, захохотал…
Впервые в жизни он смеялся, не чувствуя не только веселости, но даже самого звучания смеха. Как будто кто-то колотил его в ребра и глотку изнутри, и единственное, что можно было сделать, чтобы совладать с этим могучим, как бойцовый буль, сумасшедшим карликом — не противиться ему. В какой-то момент, не воспринимая вокруг себя и в себе ничего, кроме неистовой, до судорог, тряски, он подумал, что все кончится либо разрывом сердца, либо помешательством. Но очень скоро выдохся и затих.
Он лежал на боку, подоткнув руки под живот и прижимаясь щекой к холодному паркету. Вблизи него, за спиной, что-то размеренно и редко капало на пол. За стеной тарахтела труба, надрывался уплощенный до амбарного клекота голос: «…но, к сожаленью, звезды не птицы…»
Отдышавшись наконец, Подорогин сел к стене. Ладони его были вымазаны машинным маслом. В образовавшуюся между перекладиной и настилом щель с антресолей сбежала целая лужа. Масло также оказалось на рукавах пальто и на брюках. Падение одновременно и контузило, и отрезвило его. Сначала, избегая масляных брызг, он отсел от лужи подальше, затем встал, отряхнулся, пошел в ванную и тщательно, насколько это было возможно без мыла, вымыл руки.
Если соседи до сих пор не хватились взлома, он мог не торопиться. Но и задерживаться тут больше не имело смысла. В кабинете Подорогин сорвал со стен оставшиеся распечатки и, комкая их, словно салфетки, вытер руки. Разлапистый и рыхлый этот сгусток он затем поджег на полу лоджии и, покидая квартиру, хлопнул дверью так сильно, как обычно делал после стычек с женщинами.

Дверь в квартиру Щапова на первом этаже оказалась приоткрытой. Подорогин, уже спустившийся в тамбур, поднялся обратно по лестнице и нерешительно заглянул в щель. «Дачный архетип», голый по пояс, с покрытой милитаристскими татуировками и дважды простреленной над левым соском грудью, в закатанных по колени кальсонах трепетал в смертной корче на полу забитой пустыми банками прихожей. В то мгновенье, когда Подорогин склонился к нему с расставленными руками и бессмысленным: «Где?..» — изо рта Щапова пошла толчками кровь, он в последний раз пошевелился и затих.
Попытавшись обойти тело, Подорогин с грохотом угодил в банки и едва удержался на ногах. Из двух комнат одна оказалась под потолок загромождена мебелью и скарбом из его пустовавшей квартиры наверху. В щели между креслами и полками лезли игрушки, женские журналы и простыни. На столе в жилой комнате валялись одинаковые, как на подбор, перепачканные землей платки. В застекленной полке серванта стоял макет подводной лодки «Курск» с названием, золотившимся выпуклыми старославянскими буквами на подставке. Между захватанными стеклами тускнела институтская фотография Натальи. Название на подставке макета почему-то напомнило Подорогину давленные таблички в туалете кафе. Плюнув, он пошел обратно, но испугался растекавшейся из-под спины Щапова лужи и свернул на кухню.
Человека, подававшего рукой энергичные знаки кому-то за окном и тихо, будто во сне, шепотом комментировавшего собственные жесты: «Туда… туда!., да, езжайте!., отчет — потом… давай…» — он узнал сразу, но, присев тут же за стол, был не в состоянии вспомнить ни имени его, ни фамилии до тех пор, пока человек, бросив занавеску, сам не обратился к нему:
— Здравствуйте, Василь Ипатич, дорогой, наконец-то! Где вас носит?
И так же, как в первую их январскую встречу, Леонид Георгиевич простуженно зашмыгал носом и принялся шумно отдуваться, ворочаясь в своем подмокшем синем ватнике. Когда он поспешил стянуть с головы лыжную шапочку, чтобы промокнуть вспотевшее лицо, Подорогин понял, что очутился в квартире лишь немногим позже его. На столе перед Леонидом Георгиевичем лежала початая пачка валидола и пустой инсулиновый шприц.
— Здравствуйте, — сказал Подорогин.
Леонид Георгиевич снял ватник, потеснил локтем шприц и таблетки, сцепил пальцы и, устраиваясь поудобней, поерзал на табурете.
С минуту, не смущаясь, они рассматривали друг друга.
Опухшее лицо экс-следователя калечила гримаса восторженной улыбки, с которой он боролся так же безуспешно, как ребенок пытается не таращить глаза в предвкушении подарка. Прислушиваясь к себе, Подорогин не обнаруживал ни удивления, ни азарта. Произошло то, что рано или поздно должно было произойти, и он, наверное, тоже улыбался бы, если бы не ломота в висках от выпитого. Приподнятое настроение Леонида Георгиевича настораживало его единственно тем, что, повернув голову, он мог спокойно видеть край кровавой лужи, которая все еще продолжала прибывать под Щаповым.
— Леонид Георгиевич Уткин, — раздельно произнес Подорогин. — ЛГУ. Это что — сокращение, заведение? Намек?
Леонид Георгиевич замер, уставившись в одну точку. Было похоже, будто он подавился, не может вздохнуть. Затем его затрясло, лицо налилось кровью. Подорогин было даже подался к нему, однако то, что с виду напоминало апоплексический удар, явилось задавленным гомерическим смехом. Вопрос позабавил Леонида Георгиевича до того, что и перестав смеяться, долгое время он был способен лишь прокашливаться и грозить Подорогину пальцем.
Закурив, Подорогин тем не менее терпеливо ждал ответа.
Леонид Георгиевич подошел к мойке, ополоснул лицо и руки.
Под окнами остановилась машина, трижды с треском хлопнули дверцы.
— Есть одно мудрое правило, Василь Ипатич. — Леонид Георгиевич с шумом водрузился на прежнем месте, вытерся занавеской и посмотрел в окно. — Не множить сущностей без нужды… Да даже если б это все так и было — лгу, ЛГУ и прочее, — что вам с того? Какая сверхзадача на очереди?
Подорогин пожал плечами.
— …Вот то-то и оно. Человек сюжетное существо. Он ищет и приемлет исключительно конфликтные разоблачения. Если правда не принимает формы детектива или боевика, плевать он хотел на такую правду. Можно вопрос?
— Да.
Леонид Георгиевич переложил шприц и таблетки на подоконник.
— Вы верите в загробную жизнь?
— Нет.
— Вы атеист?
— Нет.
— Так. — Сглотнув, Леонид Георгиевич похлопал себя по груди. — Оч-чень интересно.
— Ну хорошо. — Подорогин сбил пепел на пол. — Верю.
Леонид Георгиевич слепо пошарил по подоконнику.
— Можно поточнее?
В прихожей с протяжным скрипом петель отворилась входная дверь, что-то гулко ударилось об пол и покатилось. Загремели пустые банки.
Подорогин склонил голову, прислушиваясь.
— Можно поточнее? — повторил Леонид Георгиевич.
Подорогин бросил окурок, достал из пальто пистолет, сунул его под полу и взвел курок. В прихожей мяукнула и затрещала рация, послышались приглушенные голоса, шарканье каблуков и шорох одежды. На лестничной площадке стучали кулаком в соседскую дверь.
Отрешенно глядя в сторону Леонида Георгиевича, Подорогин видел не столько его, сколько лоснящийся, в прожилках краски, кусок стены неподалеку от мойки. Над Щаповым кто-то склонился в ушанке.
Леонид Георгиевич с недовольным видом встал из-за стола, выглянул в прихожую и закрыл кухонную дверь. В двери была вставка из волнистого стекла, которое делило по диагонали трещина, заклеенная изолентой.
Большим пальцем Подорогин медленно спустил курок и убрал пистолет.
— Вы слышали, что людям, пережившим клиническую смерть, этот свет мерещится туннелем, а тот — светом в конце этого? — спросил Леонид Георгиевич.
Не дожидаясь ответа, он продолжал:
— Десять лет тому назад ваш покорный слуга пережил нечто подобное. То есть не нечто, а именно это самое и пережил. Но вот вопрос: как можно помнить то, что ты пережил, не существуя психически?
— Значит, — заключил Подорогин, — я разговариваю сейчас с покойником?
— Смерть — это прекращение психических процессов, — возразил Леонид Георгиевич.
Подорогин устало махнул рукой. От нервного возбуждения его бросало то в жар, то в холод. Леонид Георгиевич, улыбаясь, сплетал и расплетал на столе пальцы. В прихожей на минуту все тоже как будто замерло. Несколько раз волнистое стекло двери озарилось мертвенным светом фотовспышки.
— Минутку. — Леонид Георгиевич обернулся, взял из посудного шкафчика большой плотный конверт и положил его на стол. — Пожалуйста.
Внутри конверта были глянцевые черно-белые фотографии, чьи репродукции два часа тому назад Подорогин сжег на лоджии.
Он без малейшего интереса перетасовал снимки.
— И что?
— А то… — Леонид Георгиевич собрал фотографии и вложил их обратно в конверт. — А то, Василий Ипатич, что с настоящим действующим покойничком общаетесь-то на самом деле не вы, а ваш покорный слуга.
— Смешно, — кивнул Подорогин.
— Смешно? — вскинул брови Леонид Георгиевич. — Что именно смешно? Что со всех гражданских и медицинских позиций вас больше не существует? Что ваша семья подписана на пособие по утрате кормильца? Что на месте вашего бизнеса пепелище?.. Ей-богу, мне интересно знать: что  именно — смешно?
Подорогин снова взглянул на дверь. За волнистым стеклом, точно в аквариуме, угадывались бесформенные пульсирующие пятна фигур.
Леонид Георгиевич достал из кармана свернутый лист, расправил его и громко, так что фигуры за стеклом на миг замерли, принялся читать вслух:
— Из протокола осмотра трупа Подорогина, Вэ И. Труп находится на сиденье водителя автомобиля слева… голова склонена набок и наполовину свешивается в приоткрытую на пятьдесят сантиметров дверь… правая нога вытянута… левая… слепое огнестрельное ранение в области правой височной доли… сквозное… На трупе надета следующая одежда… пальто кашемировое черного цвета… т. п… трусы серого цвета, пропитаны кровью, на внутренней поверхности запачканы калом… — Отбросив листок, Леонид Георгиевич постучал костяшками пальцев по столу. — Есть также акт вскрытия. Не желаете?
— Нет. — Подорогин продолжал смотреть на дверь. — Послушайте — а что это за люди?
— Тогда вот что я вам посоветую, — сказал Леонид Георгиевич, пропуская его вопрос мимо ушей. — Перестаньте воображать себя посреди бульварного романа. Из деталей, которые видятся вам значимыми и даже краеугольными, — он снова постучал по столу, — тут  вы никогда не получите не то что цельной картины, а даже хоть сколько-нибудь достаточной мотивации. Перед следствием — тут  — идет не причина, а такое же невразумительное, зачастую невменяемое следствие.
— А зачем тогда вы убили его? — спросил Подорогин.
— Кого? — искренно удивился Леонид Георгиевич.
— Щапова. Что такого он мог сообщить мне?
— Опять двадцать пять, — возвел очи горе Леонид Георгиевич, — а зачем наступает зима? Кому выгодно, чтобы желтела трава? Почему на ваших часах пятиконечная корона? Я не знаю, уж поверьте мне на слово, что такого  мог сообщить вам этот субъект, но я знаю одно: сегодня пришло его время. Я знаю, что обстоятельства сложились таким образом, что выжить он не смог бы ни при каких обстоятельствах. Простите, ради бога, за каламбур.
— Сказка про белого бычка. — Подорогин поправил браслет «ролекса», посмотрел время, вытащил из пальто жавший на бедро пистолет и положил его на стол.
— Знаете… — Мизинцем Леонид Георгиевич сдвинул пистолет так, что дуло, направленное ему в грудь, отвернулось к окну. — У академиков есть понятие: горизонт события. Применительно к нашему случаю это значит следующее. Массив причин или, если угодно, предследствий,  повлекший такой-то результат, не представляется постигаемым в рамках поставленной задачи. То есть ни у меня, ни у вас и ни у какого академика наук попросту не хватит мозгов, чтоб расплести все нити. Что же касается нашего уважаемого и разнесчастного субъекта, то могу заверить вас, что исполнители этого злодеяния, равно как и заказчик, скорей всего, будут установлены и задержаны в ближайшее время.
— Конечно, — вздохнул Подорогин.
— Что?
— Установите, говорю.
— Я, Василь Ипатич, простите, не понимаю ни вашего скепсиса, ни иронии.
Подорогин оправил пальто.
— Послушайте, не держите меня за полного идиота.
— Ах, так вы уверены, что мы собираемся давить на следствие? Фабриковать улики? — Леонид Георгиевич всплеснул руками с гримасой озарения. — Боже мой, святая простота!
«Пошел к черту», — подумал Подорогин, маскируя нервный зевок потиранием подбородка о плечо. Он откинулся на кафельную стену и стал глядеть в темноту за окном. Эта встреча, которой он, наверное, желал в последнее время даже больше, чем свидания с дочерьми, была совершенной противоположностью тому, что он ждал от нее. Развязка оборачивалась очередными подробностями и вопросами.
Неожиданно дверь с треснувшим стеклом открылась, и в кухню вдвинулся распаренный милиционер в потертом полушубке и меховых сапогах. Он оказался так огромен, что Подорогин не смог увидеть его погон. Скомканно козырнув Леониду Георгиевичу, меднощекий гигант скользнул глазами по Подорогину, на долю секунды задержался на «Макарове» с глушителем посреди пустого стола, снял шапку, открыл в мойке воду, ткнулся стриженой головой в эмалированный борт раковины и, обхватив губами устье крана, стал жадно пить. Подорогин обалдело таращился на неохватный напряженный зад со свежим мазком крови на кармане. В левой руке гиганта был короткоствольный АКС, который он держал за цевье, будто бутылку лимонада. Леонид Георгиевич брезгливо рассматривал собственные ногти. Через приоткрытую дверь в прихожей было видно заплаканную пожилую женщину. Заслоняя ладонью рот, она стояла над телом Щапова, точно у края глубокой ямы, и с готовностью, мелко кивала в ответ на вопросы кого-то, кто был скрыт за углом уборной… Напившись, гигант закрыл воду — при этом в смесителе что-то хрустнуло, — вытер губы и, ни на кого более не глядя, удалился прочь. Дверь за собой он притворил так же бесшумно, как открыл ее.
Леонид Георгиевич подтолкнул пистолет к Подорогину и завозился на табурете, словно тот был посыпан горячими углями.
— Обещаю вам, — сказал он, — клянусь, что мы тут ни при чем! Да: координаты заказчика и исполнителя нам известны. И что? Вы представляете, в каком свете это все будет выглядеть, если мы выложим подобную информацию — им,  — Леонид Георгиевич кивнул в сторону прихожей, — без какой бы то ни было доказательной базы? Что это будет, я вас спрашиваю?
Подорогин убрал пистолет в карман и хотел закурить, однако в застеленной фольгой упаковке обнаружились только табачные крошки. Смяв пачку, он понюхал ее в кулаке.
— Послушайте, вы не курите?
— Бросил, — удивленно ответил Леонид Георгиевич, не ожидавший вопроса.
— Айн момент. — Подорогин вышел из кухни.
В прихожей, к его удивлению, уже никого не было. Труп Щапова был прикрыт черным пластиковым мешком. Вокруг подгустевшей лужи крови расплывались пузырчатые следы подошв и потеки талой воды. Пробравшись по узкому перешейку между пластиковым мешком и пустыми банками, Подорогин выглянул в подъезд. Тут же, у порога, навалившись на стену, полукурил-полукемарил меднощекий гигант. Из-за двери соседской квартиры доносился женский плач и чириканье рации. Подорогин жадно вдохнул дым дешевой папиросы и возвратился на кухню.
На столе за время его отсутствия появилась запечатанная бутылка «Столичной», два граненых стакана и банка рыбных консервов. Леонид Георгиевич, кряхтя, нарезал черствый бородинский кирпич. Подорогин сел на свое место.
Покончив с хлебом, Леонид Георгиевич отложил нож, сгреб крошки, закинул их себе в рот, прожевал и спросил:
— Чего ж вернулись?
Подорогин не ответил.
Леонид Георгиевич принялся открывать консервную банку. На стол тотчас потекло масло. Большой палец левой руки экс-следователя был обернут пропитавшейся кровью салфеткой. Подорогин повертел бутылкой, не поднимая ее. Упаковка пробки и акцизная марка были целехоньки.
— Эти молодцы ни на секунду не задержали бы вас, — сообщил Леонид Георгиевич. — Так — почему?
Подорогин взял ломтик хлеба и стал жевать его.
— А я, Василь Ипатич, скажу — почему. — Леонид Георгиевич отставил банку и облизал испачканную ладонь. — По той же самой причине, по которой вы нынче не смогли заглянуть на антресоли. Короче говоря, причина — не предследствие,  именно причина — ваша интуиция. Ваше собачье чутье тупика.
— Что?
Леонид Георгиевич расхохотался.
— А что ж вы хотели? И почему, позвольте спросить, вы еще здесь, а не под антресолями или на кладбище?
— Да при чем тут антресоли? — воскликнул Подорогин. — Можете вы говорить толком?
Леонид Георгиевич сокрушенно качал головой.
— …Думаете, я не вижу, что происходит? — продолжал Подорогин, закипая. — Эти хреновы бумажки, антресоли, фотографии…
— Стоп-стоп-стоп! — вскинул ладони Леонид Георгиевич. — Минуточку. Во-первых, я действительно вижу,  что в происходящем-то вы не понимаете ни хрена. Хреновы бумажки и антресоли  не приведут вас ни к чему Не тешьтесь пустыми исчислениями. Во-вторых, полной картины не могу дать вам и я. Потому что сам не знаю ее. Ваше отношение к нынешнему разговору как к диалогу на развилке и вопросительно, и непродуктивно.
— То есть я могу идти? — тихо сказал Подорогин. — Прямо сейчас?
— Можете. Прямо сейчас. — Леонид Георгиевич взял бутылку и, щурясь, что-то внимательно читал на этикетке. — Прямо отсюда… — Взболтав водку, он поставил бутылку обратно на стол и, любуясь вихрящимися пузырьками, обратился не столько к Подорогину, сколько к пузырькам: — Только позвольте полюбопытствовать: куда? — Пузырьки стали исчезать, и Леонид Георгиевич снова взболтал водку. — Странная штука: мы откуда-то взяли, что мы свободны. Более того — что вольны употреблять эту нашу свободу в любом направлении без отрыва от пропитания.
Подорогин вытащил ноги из-под тесного стола и облокотился на угол, обмяк в спине.
— Пить будете? — спросил Леонид Георгиевич.
Подорогин без единого слова снял с посудной полки чайную чашку, понюхал ее, откупорил бутылку и налил себе водки. Из двух пустых стаканов на столе Леонид Георгиевич демонстративно наполнил тот, что находился ближе к Подорогину, отпил глоток и закусил хлебом. Свою порцию Подорогин взял в один прием, без закуски, и мотнул головой, стряхивая слезы. В подъезде что-то с лязгом ударило по железным перилам, послышалась неразборчивая сонная брань.
— Вы уж простите меня Христа ради, — перевел дух Леонид Георгиевич. — Подобные темы и самому поперек горла. Это как на вскрытии: радуешься душой, что не ты, а как подумаешь, в чем, собственно, разница… эх! — И Леонид Георгиевич сделал еще один глоток.
Прожевывая хлеб, он вдруг вытаращил глаза, постучал пальцем по бутылке, и, сглотнув, возгласил тоном побежденного, но не раскаявшегося упрямца:
— И все-таки, что ни говорите, по-настоящему человек располагает только одной свободой — творить глупости. В принятии всех своих лучших, успешных решений он несвободен так же, как созревающий плод. — Леонид Георгиевич с содроганием отставил стакан и добавил: — Как, впрочем, и в худших тоже… Тут уж, как говорится, каждому свое.
— Что вам нужно от меня? — спросил Подорогин.
Леонид Георгиевич вытер мокрый лоб.
— А что вы можете предложить?
Подорогин молча смотрел на треснувшее стекло в двери.
— Так вот, Василь Ипатич, — заскрипел табуретом Леонид Георгиевич, — я прошу вас снова и снова: перестаньте вы смотреть на меня как на волхва у развилки. Ни я вам, ни вы мне ничем не обязаны. Я только пытаюсь указать на некоторую, что ли, зависимость нашего с вами положения.
— Все понятно. — Подорогин долил себе водки.
— А представьте, что сейчас раздается сигнал боевой тревоги, — сказал Леонид Георгиевич. — Или какой-то там раздается в таких случаях сигнал…
— И что?
— И что моментально из обывателя вы превращаетесь в мобилизованного.
Выпив, Подорогин съел ломтик хлеба.
— Хотите завербовать меня, что ли?
Леонид Георгиевич со вздохом отмел от себя на столе невидимые соринки.
— Де-по…  — вспомнил Подорогин и постучал ребром ладони по торцу стола. — Департамент стратегического планирования. Так?
— Так. — В голосе Леонида Георгиевича явились металлические нотки. — Я, Василь Ипатич, простите, не имею ни малейшего представления о том, что там вчера на точке вам наплели. Меня это, простите, не касается.
— Так вчера, значит, на точке… 
— Меня, повторяю, это не касается, — объявил Леонид Георгиевич с невозмутимым секретарским видом.
Подорогин прищелкнул себя по карману со старой «нокией».
— А кто оплачивает мой эфир?
Запрокинув голову, Леонид Георгиевич поднес ко рту сложенные горстями ладони:
— Не зна-ю!
Подорогин достал телефон и принялся бесцельно просматривать записанные номера. Головная боль понемногу отпускала, переселяясь от висков к затылку и как будто засыпая там.
— Не поверите… — начал с усмешкой Леонид Георгиевич, но, не договорив, склонил голову. — Я, можете себе представить, боюсь отпусков и пенсии так же, как любой нормальный человек боится наркоза и смерти… Вы знаете, что по статистике в войну — в Великую Отечественную — на фронтах не было отмечено ни одного случая аппендицита?
— И что?
— Что во время боя у вас не бывает проблем со здоровьем.
Подорогин неодобрительно постучал ребром ладони по подоконнику.
— А если понос?
— Я не об этом. Драться можно и с полными штанами.
— Извините, я правильно понял: что у вас бывают полные штаны безо всякой уважительной причины?
— Смотря что называть уважительной причиной.
— И что это за причина?
— Невостребованность. — Леонид Георгиевич снова налил себе водки. — Все остальное — следствия… Невостребованность, Василь Ипатич, — повторил он, поднимая стакан. — Ваше здоровье.
Подорогин, усмехнувшись, выпил.
— Вчера, — продолжал Леонид Георгиевич, — представляете, выгуливаю я свою собаку, суку, а на нее пытается запрыгивать чей-то кобель. Раз на него шикнул, другой — без толку. При этом вижу: хозяин, такой же старый хрыч, как я, все видит, хоть и далеко. Ну, я пару раз кобелю ногой и того… поддал. После чего следует омерзительная сцена объяснения.
— И? — нахмурился Подорогин.
— Струсил я, Василь Ипатич. До сотрясения внутренностей, до площадной матерщины, до совершенного забвения личности — струсил… Не дай бог, как говорится, никому… Вам еще?..

Открыв глаза, Подорогин увидел прямо перед собой руку с подрагивающими пальцами и зажмурился. Слышался шум не то воды, не то машины.
Лежа на животе, он чувствовал холод и густой, щиплющий ноздри дух уборной. Собственное тело в эту минуту ему почему-то пригрезилось заброшенной сырой местностью. Он вспомнил эпизод из фильма «Иван Васильевич меняет профессию» — самое начало, когда Шурик орет от ужаса, обнаруживая в момент пробуждения свою шевелящуюся длань поверх очков, — и повернулся на спину.
Он лежал на полу. Слева и справа в мраморных желобах плескалась вода. С окаймленного лепниной потолка на него таращился неведомый морской зверь, пронзенный гарпуном. Это была гостиница.
Шум резко, толчком усилился — из ближайшей двери, толкая перед собой поломоечную машину, выдвинулась уборщица. Вместо того чтоб бежать, Подорогин снова смежил веки.
Дребезжащий, пропахший хлоркой «керхер» сначала миновал его слева, затем попытался обойти справа, но, видимо, не втиснувшись между ним и кушеткой, обстрелял песчинками и брызгами и двинулся прочь. Подорогин хотел встать и тотчас обмяк от резанувшей боли в паху и на коже бедер. Проведя рукой по брюкам, он нащупал под шерстяной материей — в том месте, где она успела отойти от кожи — крошащуюся корку. В следующую секунду он приподнялся на локтях и, как от огня, взялся отчаянно отползать назад. Уже отдавая себе отчет в случившемся, задыхаясь, он продолжал пятиться до тех пор, пока не подсеклись руки.
В уборщицкой душевой он сорвал с себя всю одежду, вскочил в кабинку, пустил воду и лил ее на себя так ошалело и нежно, как если бы пытался остудить ожог.
Произошедшее было настолько ужасно, что ему казалось, будто он еще спит. За свою жизнь он испытал многое — знал, что такое нокаутирующий удар в лицо, в том числе кастетом, что такое приставленный к горлу нож, — но, оказывается, понятия не имел о том, что значит наложить в штаны. Не испугаться, не струсить, а наложить в штаны фактически, обосраться. Со склеиванием поверхностей в промежности и с запахом казарменного нужника в жару.
Из обгаженных брюк и пальто он взял с собой только бумажник. Обмотав чресла полотенцем и прячась от уборщицы, битый час потом рыскал по этажу в поисках одежды.
В столовой на овальном самшитовом столе был накрыт завтрак. Парящий металлический котелок с овсянкой, кубик масла во льду, фарфоровый термос кофе, апельсиновый сок в хрустальном кувшине, микроскопические пирожные в блюдцах — все это располагалось на просторном зеркальном подносе с золочеными захватами в виде гусиных голов. Серебряный прибор был укутан в шелковую салфетку, перехваченную шнурком.
В спальне с альковом обнаружилась громадная гардеробная. Ее двери маскировались фальшивым книжным стеллажом. По площади это помещение, наверное, не уступало театральному гардеробу и состояло из четырех рядов плечиков с одеждой, метров по пяти в длину каждый. Было тут и нижнее белье в специальной холодильной камере (?), и внушительная обувная полка, и даже гримировочный столик с феном. Подорогин взял тонкий бенетоновский пуловер, утепленную джинсовую пару и кожаную куртку на меху. Заглянув в нишу для головных уборов, он не поверил своим глазам: среди стопок вязаных шапок, кепи, шляп и ушанок всех мастей возлежала шапка Мономаха. Что это не экспонат Алмазного Фонда, даже не копия, а голограмма, он понял лишь тогда, когда случайно загородил головой лампу подсветки. Горящую, отороченную соболем филигрань подножия жемчужного креста он рассматривал, будто улику — призрачное сокровище отчего-то навеяло ему мысли о снимках разбившейся девицы в снегу.
После завтрака он спустился в регистратуру В ответ на вопрос, кто оплачивает апартаменты на двадцать пятом этаже, молоденькая дежурная администраторша, отчего-то озлившись, отправила его к старшей. Та, поджав плечом телефонную трубку и улыбаясь не то Подорогину, не то своему незримому собеседнику, сказала вполголоса, почти не разнимая губ:
— Двадцать пятый — вообще не наша юрисдикция.
— А чья же? — удивился Подорогин.
Женщина подалась к нему через конторку:
— Вы там живете, и спрашиваете — чья?.. Нет-нет, это я не вам, — засмеялась она в микрофон и замахала на Подорогина автоматической печатью, давая понять, что разговор окончен.
В такси, по пути в городскую прокуратуру, он по порядку, методично набирал телефонные номера, занесенные в память старой «нокии» — от аптечного склада до Шивы, — и не дождался ответа ни по одному. Либо в трубке раздавались короткие гудки, дополняемые уведомлением на дисплее: «Сеть занята», — либо связь обрывалась безо всяких гудков и уведомлений. На проходной в прокуратуре ему было сообщено, что следователь Ганиев убыл в служебную командировку, о географии и сроках задания говорить не положено.
— А Уткин? — спросил он наобум.
— А черт его знает, — зевнул дежурный.
Перед ограждением служебной стоянки топтался газетный лоточник. За чугунной решеткой прохаживался часовой с автоматом и овчаркой на поводке. Подорогин купил заиндевевшие «Аргументы и факты» и почему-то зажигалку. Его взорванный «лендровер» был похож на пасхальный кулич. Под шапкой старого зернистого снега бугрился вздутый кузов. Севшие скаты вмерзли в лед. Оба расчищенных парковочных места по бокам джипа были незаняты — никто, как видно, не хотел соседствовать с руинами. Подорогин собрался закурить, полез в карман за сигаретами, но тут послышался грозный собачий рык. Часовой посмотрел на пса, затем на ограду, встряхнул автоматом на плече, и Подорогин почел за лучшее удалиться.
В «Береге» он взял кофе и рюмку коньяку. Заказ исполнила официантка Тома, которая не узнала его и сверх всякого ожидания одарила улыбкой. Подорогин вытряхнул коньяк в кофе и, пригубливая напиток, следил в окно за самостийным биваком бомбил на обочине. Машины подъезжали и отъезжали. «Девятки» Радована Михеича и «Волги» Кузьмича среди них не было.
Воспоминания о ночном разговоре с Леонидом Георгиевичем — отрывочные, бессловесные — толпились перед его внутренним взором, как нумерованные шары в лото, и, как такие же нумерованные шары, представлялись чем-то косным, замкнутым на себя. Единственное, что его по-настоящему заботило из ночной беседы, так это самый конец ее, завершение, то, каким именно образом удалось Леониду Георгиевичу усыпить его, и почему — если, разумеется, не помнить об испорченных штанах — это не возымело привычных последствий отравления, почему он проснулся с ясной головой.
Заказав еще коньяку, на этот раз без кофе, он закурил, развернул покоробившуюся от сырости газету, несколько минут бездумно читал ее, сложил и бросил обратно на стул. Замечание Леонида Георгиевича о том, что можно воевать с полными штанами, конечно, напрашивалось в гости к нынешнему утреннему приключению, однако смысла, или хотя бы намека, подсказки в этом совпадении — вслед за тем же Леонидом Георгиевичем, ставившим перед следствием следствие, а не причину, — Подорогин не видел.
Неожиданно пошел снег.
То есть, скорей всего, он шел уже давно, просто когда Подорогин понял это, за потемневшим окном не существовало ничего, кроме белой рыхлой стены, вставшей почти вплотную к стеклу. Вставшей и все-таки не останавливавшейся ни на миг — если не провожать взглядом опускающихся хлопьев, то возникало фантастическое ощущение того, что в действительности движется вниз не эта призрачная стена, а возносится куда-то на помрачительную высоту само окно.

Так, маскируясь чередой снегопадов и наполовину смешанных с грязью, чахоточных вьюг, начиналась весна. Если бы не переключившаяся календарная веха под сапфировым саркофагом «ролекса», Подорогин мог заключить о смене времен разве что по немного прибавившему световому дню да по кислым улыбкам ведущих прогнозов погоды, вслепую и как будто при заклинании обводящих красные и синие круги на мультипликационных картах.
В эти две с лишним недели он покидал свои гостиничные апартаменты только один раз. Уже порядком сходя с ума от безделья и от того, что накануне днем проспал почти четыре часа, посреди ночи он заказал через портье такси, заявил, что съезжает, и отправился в аэропорт. Он ждал и даже жаждал окрика, того, что его попытаются остановить, тащить обратно в гостиницу, но ничего такого не случилось. В аэропорту, заплатив по кредитной карточке, он купил билет на первый ближайший рейс — оказалось, что это рейс во Франкфурт, — прошел без малейшей задержки таможенный и пограничный контроль, регистрацию (улыбчивый пограничник, прежде чем поставить штамп отбытия в паспорте, лишь попросил его снять шапку), взял в duty-free бутылку виски и тут же, не закусывая, стал пить. Когда объявили посадку, он было подошел к сонной взъерошенной толпе арабов у секции спецконтроля, однако вернулся в кресло и как ни в чем не бывало продолжал пить. Впоследствии неоднократно на весь аэропорт «гражданина Придорогина,  вылетающего во Франкфурт и прошедшего регистрацию» просили пройти на посадку. Одна из девиц в униформе, черно матерясь в нос, взмыленная, дважды интересовалась у него, не Придорогин  ли он, на что он только возмущенно таращил глаза и отмахивался бутылкой. В конце концов самолет взлетел с опозданием на двадцать минут без него. Прошел еще час, прежде чем служба безопасности аэропорта обратила внимание на праздного пьяного типа в транзитной зоне. Подорогина попросили предъявить посадочный талон и паспорт, которые все это время, как оказалось, он не выпускал из руки. Окольными путями, между занесенными снегом, похожими на лыжные трамплины трапами и прочей спецтехникой он был препровожден на КПП в соседний терминал прилетов. Тут в его паспорте рядом с еще не просохшим штампом отбытия появился штамп прибытия (молоденькая пограничница, морщась, просила не дышать на нее), и он был отпущен на все четыре стороны.
Далее подоспела новость о похищенной в одном из архивов ГРУ кинопленке с расстрелом царской семьи. Собственно, новостью это явилось для него одного, интересовавшегося в последнее время только сводками преступности и погоды. Краеугольный вопрос темы — подлинность факта съемки — если еще и подлежал обсуждению, то чисто факультативному, по большому счету этот аспект склоки не интересовал уже ни истцов, ни ответчиков, ни публику. Перед Подорогиным как будто разворачивался отчет о происшествии с напрочь отсутствующей событийной частью. К примеру, дебатировалась уже не личность сотрудника архива, допустившего утечку пленки, и не подробности утечки, а подробности загадочной и скоропостижной смерти сотрудника несколько дней тому назад. Один из участников дискуссии в прямом эфире, потрясая нарисованным от руки графиком, срываясь в хрип, с пеной у рта доказывал, что смерть наступила между вторым и третьим часом ночи, в то время как его оппонент — потрясая какой-то веревочкой в кулаке — что не ранее пяти утра. Свидетели, которым якобы посчастливилось посмотреть пленку, делились на две основные группы — ортодоксальную и неортодоксальную — и соответственно были разнесены в студии по противоположным секторам. Ортодоксы, «аффилированные» с Генпрокуратурой и разведкой, отказывались от каких-либо заявлений по поводу увиденного, ссылаясь на тайну следствия и подписку о неразглашении. По сути, они подтверждали только то, что пленка действительно существует и что снятый «материал» невысокого качества (имелись в виду профессиональные — а точнее, полное отсутствие таковых — навыки неизвестного оператора и физическое состояние негатива). Неортодоксы были куда словоохотливей, их показания — более красочны, захватывающи и зачастую взаимоисключающи. Отдельную, самую немногочисленную и инертную группу составляли те, кто видел покадровые расшифровки и комментарии к фильму, пропавшие из лагеря ортодоксов при не менее загадочных обстоятельствах, нежели сама пленка. Подорогин взялся просматривать накопившуюся прессу — та же история. Горы ненужных подробностей, домыслов и второстепенных фактов. Скрупулезнейшие выкладки о моделях дореволюционных кинокамер, фотоэмульсиях, сравнительные характеристики объективов, биографические данные как «участников события» (1918 года и нынешних), так и наиболее заметных «прорабов дискурса». Робкие и все более редкие вопросы относительно самой пленки и того, что собственно на ней запечатлено, почитались уже чуть ли не дурным тоном: «Рассуждая о нынешних позициях и границах христианства, разумно ли озадачиваться физиологической конституцией Христа? Если бы даже пленки и не было (а она есть!), ее бы следовало выдумать. Пускай в данном контексте это и звучит несколько двусмысленно…» Вопросом были не на шутку озабочены и аналитические умы: «…Расстрелом царской семьи большевики отрезают себе дорогу в мировую элиту. Нынешний Кремль целиком вырастает из подвала Ипатьевского особняка. Обрушением башен-близнецов WTC Америка окончательно сходит с пути интеллектуальной, бархатной империи в направлении традиционной — римской, оттоманской — иными словами, в направлении коллапса, неминуемого бесславного раздробления системных основ. Из ground zero вырастает конец дядюшки Сэма» (статья «Live: истлевший целлулоид 17 июля 1918-го в прямом эфире 11 сентября 2001-го»).
Ночевал Подорогин в спальне, но не в постели под балдахином — в гардеробной, куда из вестибюля перетащил кушетку, а из библиотеки конференц-зала Конан Дойля и Чехова. К тому же гардеробная была единственным помещением на этаже, о существовании которого не подозревали уборщицы (с того момента, как очнулся в коридоре на полу, он больше ни разу не показывался им на глаза, отсиживался во время утренних «зачисток» в своем убежище).
За неделю, прошедшую после пьяного приключения в аэропорту, он не притронулся к спиртному, похудел на два килограмма (в сауне имелись медицинские весы) и прочел столько, сколько до этого, наверное, не прочел за всю свою жизнь.
Понемногу и наверняка в нем сходил интерес к чему бы то ни было, связанному с таинственным депо,  пророчествами на рисовой бумаге и шумихой вокруг «расстрельной» кинопленки. События начала года изглаживались из памяти, как приметы опасного недуга после выздоровления, так что иногда он не мог отделаться от наваждения, что все это случилось с кем-то посторонним, не с ним. Единственной раной, продолжавшей кровоточить даже при ничтожном раздражении, были мысли о дочерях, особенно о младшей, но и эти мысли он со временем научился вразумлять беззаветной убежденностью в том, что его неведение, сколь мучительно оно бы ни было для него, дочкам только на пользу.
Он взял привычку подолгу задерживаться у панорамного окна в столовой и смотреть сверху на город, на толпу. Точно так же, очевидно, он мог бы подглядывать в трубу за марсианами либо в микроскоп за инфузориями, с которыми его не связывало ничего. Его отношение к толпе — смотрел ли он на нее с высоты птичьего полета, двигался ли среди нее — сосредоточивалось где-то посредине между созерцательным и исчислительным восприятием, в той неуловимой текучей области, что описывалась исчерпывающей русской формулой «считать ворон». Толпа заполняла не только городские улицы, но и окружала его в гостинице. Если б его попросили вспомнить лицо кого-нибудь из портье или охранников, он вряд ли бы вспомнил хотя бы одного. Запоминанию требовался мотив, интерес, а такого интереса у него сейчас не было ни к кому.
Как-то ночью, спустившись по пожарной лестнице и взломав дверь, он пробрался в давешний дешевый номер на девятом этаже. Номер пустовал. Из распахнутого холодильника по-прежнему несло тиной. У порога балкона все так же стояла талая вода. Подорогин просидел в темноте на кровати с плоской промозглой постелью несколько часов. Изредка, будто прислушиваясь к чему-то, он тянулся к телевизору на тумбочке, проводил пальцами по холодному пыльному экрану и думал, что этот пустой номер сейчас самое дорогое для него место, что этим горизонтальным рубежом ограничивается его прошлое.

В первую субботу апреля сотка, о существовании которой он уже стал забывать и которую включил лишь потому, что запнулся о нее в тренажерном зале, разразилась сигналом об SMS-передаче. Анонимное послание состояло из семизначного числа и символа «решетка». Это был телефонный номер. Подорогин набрал его. Изуродованный помехами голос автоответчика продиктовал другой семизначный номер, на который он должен был позвонить в течение пяти минут с «наземного» аппарата в спальне. Промокая полотенцем лицо и думая, что изменилось бы, включи он трубку не сейчас, а несколькими минутами позже или вообще на следующий день, Подорогин отправился в спальню. Телефакс на прикроватной тумбочке зазвонил прежде, чем он успел дойти до него.
Он снял трубку:
— Алло.
В наушнике что-то щелкнуло, засвербело, и на приемный пюпитр «Панасоника» крохотными толчками поползло мелованное полотно факса. Подорогин посмотрел на часы: половина третьего пополудни. Дождавшись, пока лента остановится, он оборвал ее, бросил на ковер и опустился со вздохом на кровать.
Так он сидел минуту-другую, пока в кармане халата не заголосила сотка. Тон звонка был необычен и напоминал сжиженный вой тревожной сирены. Подорогин достал телефон — на дисплее чернела строка «Конф. номер» — и включил прием:
— Алло.
Однако ответа не было и в этот раз.
Он подобрал хрустящий свиток факса и расправил его: «Кемпер Мерс на заднем дворе ante 20:04 вклю…» Сообщение было набрано петитом и обрывалось на полуслове — вернее, продолжалось непролазной символьной абракадаброй, вызванной сбоем алгоритма кодирования.
Подорогин снова посмотрел на часы: без шести минут восемь. До обозначенного в факсе срока оставалось восемь минут. Еще не вполне сознавая, что делает, он вышел в вестибюль и быстрым шагом направился к лифту. Когда дверь кабины распахнулась и мальчишка в ливрее удивленно воззрился на его халат, он пояснил коротко: «Нет времени», — нахлобучил на голову капюшон и скомандовал:
— Жми!
На заднем дворе гостиницы, куда его без лишних вопросов проводил один из охранников, стоял не кемпер, а белоснежный двухпалубный автобус. Окна обоих этажей «мерседеса» были наглухо зашторены. Приплясывая от холода, Подорогин хотел заглянуть в кабину водителя, но тут по правому борту, обдав его теплом и запахом хвои, бесшумно отворилась дверь. Он без раздумий шагнул внутрь.
Из миниатюрного, отделанного ореховым шпоном тамбура вела узкая лестничка. Поднявшись в салон первого этажа, Подорогин оторопел.
Он ожидал увидеть ряды пассажирских кресел, а обнаружил вычурно обставленное помещение: старомодные кожаные кресла, бар, репродукции Брюллова и Шишкина, витражи и даже чучело кабаньей головы в раме.
Дверей в кабину водителя не существовало, а из двери в дальней стене с кабаном вышел красный от волнения молодой человек в твидовой паре, лаковых штиблетах и роговых очках с такими мощными диоптрийными линзами, что выпуклые, похожие на перезревшие фурункулы глаза его казались втиснутыми в лицо почти на глубину висков. Молодой человек протянул Подорогину влажную слабую руку, хрюкнул, представился Григорием и попросил «располагаться». Жидкие жирные волосы его были не расчесаны, на затылке торчал вихор. Подорогин сбил с головы капюшон, повалился в ближайшее кресло и, закинув ногу на ногу, покачивал измазанной в грязи тапочкой. Молодой человек присел в кресло против него. В эту минуту мягко подвинулся пол, машина взяла с места. Салон сначала плавно повело влево, потом вправо, где-то за стеной стало потренькивать стекло. Подорогин ни с того ни с сего мелко перекрестился.
— Окна снаружи — фальшивые, — зачем-то сообщил ему молодой человек.
Подорогин посмотрел на «Мишек в лесу» и вытянул ноги:
— Картины, надо думать, тоже?
Молодой человек оглянулся на репродукцию.
— Куда мы направляемся? — поинтересовался Подорогин, не особо рассчитывая на ответ.
Ответа и не было.
Григорий зябко повел плечами и снова хрюкнул.
Подорогин открыто рассматривал своего собеседника, чьи массивные, как будто взятые с чужого черепа, обтянутые нездоровой кожей скулы со временем стали вызывать в нем чуть ли не озноб. Он почти не сомневался, что ему предстоит очередная «политинформация».
— Вы ведь кончали политех? — спросил Григорий, потирая обветренные руки. — По специальности…
— Гидромеханика, — кивнул Подорогин. — А вы это как — угадываете?
— Да нет, — растерянно заморгал Григорий.
— А какого тогда черта спрашивать?
— Но и… — Опустив голову, молодой человек принялся ковырять коленку. — Никогда не работали по специальности?
— Ни-ко-гда. — Подорогин прихлопнул ладонями по подлокотникам. — Ни дня. Что еще?
— Поступали из-за военной кафедры? Чтоб избежать призыва?
— Именно.
— И угодили под постановление Совмина, когда из вузов призывали без отсрочек и разбору — имеется военная кафедра или нет?
— Бинго!
— Кажется, буквально через год это постановление было отменено?
— Не помню. Год или два. Что-то около того.
— Как вы думаете, то обстоятельство, что вы кончили курс в политехническом, могло быть учтено призывной комиссией, когда решался вопрос, куда и в какие войска вас направлять?
— Не думаю. — Подобрав ноги, Подорогин уперся локтями в колени. — То есть не думаю, а знаю: учитывалось.
— Украинская ССР, ШМАС в Могилеве-Подольском. Специальность — механик авиационного вооружения…
— Да.
— Теперь, если позволите, Василий Ипатьич, такой вопрос: какое наиболее яркое, необычное событие вам приходит на ум в первую очередь, когда вы вспоминаете эти полгода в учебке?
— Не знаю, — пожал плечами Подорогин. — Хотя… В первой роте кто-то из грузин изнасиловал кого-то из молдаван. Или наоборот — не помню.
— Что же тут необычного?
— То, что обоих потом упекли на «губу» в одну камеру.
— Ну, — с улыбкой похрюкал Григорий, — это все не совсем то.
— А что — то?
Молодой человек, приподняв очки, помассировал горбинку носа. В глубоком кресле он сидел с прямой спиной и сомкнутыми коленями, как сидят на собеседовании или перед фотографом.
— Накануне самого распределения в полк у вас — в числе прочих курсантов взвода — была командировка на западную Украину, подо Львов.
— Ну, была.
— Оттуда ничего не припоминаете?
— Так… — Встав, Подорогин прошелся до двери и обратно. — А можно мне вопрос?
Григорий, следивший за ним не поворачивая головы, кротко кивнул.
Подорогин снова упал в кресло.
— Как долго вы участвуете в этом спектакле?
— Два года, — ответил молодой человек и по-детски, видимо, не отдавая себе отчета в том, что делает, стал скрести торцами подошв одна о другую. — Если желаете, Василий Ипатьич, я потом расскажу о себе, но сейчас важней выяснить то, с чего мы начали. Со Львова.
— Хорошо, — вздохнул Подорогин. — Львов. Э-э… Лакирование полов. Лакирование чего бы то ни было под соколовских лакеев. Слыхал армейские байки про раскраску газонов? Так вот это не байки. Далее — апгрейд генеральских коттеджей. Обнаружение на складе ГСМ. Пропущенная вечерняя поверка.
— Соколовские лакеи — кто это?
— Сопровождение тогдашнего министра обороны.
— А обнаружение на складе ГСМ — чего?
— Да себя, любимого.
— Ах, ну да, конечно… — задумчиво похрюкал Григорий. — Только, по-моему, вы перефразировали одну деталь. Вечерней поверки, как таковой, не было. Вы ведь обретались тогда в казарме своей группой, в отдельном помещении, под началом командира взвода — старшего сержанта Бородина, кажется?
— Вот что, дорогой. — Подорогин приподнялся в кресле, вытаскивая из-под себя полу халата. — С информацией у вас все схвачено. С этим не спорю. Но когда кажется — крестятся. Так вот я повторю: тебе  кажется, что поверки не было, а я помню, что поверка была. Что еще?
— Ваш сослуживец.
— Какой?
— Из роты вас только двоих направили в полк в Грузию, в Миха-Цхакая.
— Фалько, что ли?
— Да. — И?
Григорий отряхнул с брюк воображаемые соринки.
— И…? — повысил голос Подорогин.
— В общем говоря… — Григорий потер ладони. — Фалько — это адаптация немецкого falke, «сокол». Он же из Северного Казахстана, из семьи бывших ссыльных немцев…
— Еще одно слово, — пообещал Подорогин, — и я тебя прибью, ей-богу. При чем тут ссыльные немцы?
— Немцы тут, конечно, ни при чем. — Григорий, притворно закашлявшись, склонился к коленям. — Извините… Не в немцах, конечно, дело. Все дело тут, Василий Ипатьич, в соколах,  потому что именно из-за соколов  в позапрошлом году конторой  — вы понимаете, о чем я — так вот именно из-за соколов  вы и были взяты в разработку. Хотя, если разобраться, соколы  тут по большому счету тоже ни при чем. Они — это своего рода, как у нас говорят, маркёры,  диаграммные пики, точки над «i», когда не то что игнорировать, а, в общем-то, уже даже уточнять смыслы процессов поздно, когда все, как говорится, налицо.
— Налицо, — задумчиво повторил Подорогин, до которого из всей этой тирады дошло только то, что в позапрошлом году он был взят в разработку. — А, интересно, почему в позапрошлом году?
— Здравствуйте… — поник в плечах Григорий.
— Что?
— В позапрошлом году на Скнилове — это тот самый ваш любимый аэродром подо Львовом — Су-27 упал на толпу. Вы телевизор смотрите?
— И…? — замер с приоткрытым ртом Подорогин.
— «Украинские соколы»  тогда убили семьдесят семь человек, — сказал Григорий, после чего опять взялся отряхивать соринки с брюк.
Подорогин хотел что-то возразить, но осекся, огладил подросший, с наплывом шва, затылок и откинулся в кресле.
Какое-то время ему казалось, будто однажды он уже переживал эту ситуацию — ненормальный молодой человек, сидя в кресле против него, так же сомнамбулически отряхивал брюки и пол так же убаюкивающе вибрировал под ногами.
— Меня взяли, — сказал Григорий, — два года назад.
— Что? — не понял Подорогин.
— Вы спрашивали — как долго я в этом участвую? Так вот — меня взяли два года назад. После ложного обвинения и приговора. Вам это еще интересно знать?
Подорогин отер лоб. Занятый мыслями о Фалько и катастрофе на аэродроме, он почти не слушал молодого человека.
— Хорошо, — кивнул Григорий. — Не интересно. Но что вы должны зарубить себе на носу, Василий Ипатьич, вызубрить, как таблицу умножения — это то, что отныне вы не принадлежите себе. Да и никогда, в сущности, не принадлежали.
— То есть как?
— А так. Вы знаете, что римские цезари безо всякого страха ходили в толпу и на равных общались даже с бывшими рабами? Вы знаете, почему они могли себе это позволить?
— Почему?
— Потому что иерархия, которую сегодня пытаются замещать звероподобной охраной, «пульманами» и заборами, тогда располагалась в более компактных и куда более надежных помещениях. — Молодой человек постучал себя пальцем по темени. — Если холопу объявляют о его равенстве царю, холоп рано или поздно убивает царя. Чего холопу не объясняют при известии о равенстве, так это того, что теперь он сможет лицезреть нового царя с безопасного для обоих расстояния. А что есть сейчас эквивалент безопасного расстояния? Телевидение либо решетка. Либо… — Мизинцем Григорий подтянул на носу сползающие очки.
— Либо —…?
— Планирование.
— Я не понимаю, — вздохнул Подорогин. — И что?
— А то, что иерархия сегодня фасуется только по инстанциям и братве. Что сегодня человечеством она не воспринята так же, как отторгается кальций при безнадежном заболевании. Что сегодня, объявляя высшей ценностью жизнь индивида, мы забываем о роде человеческом. Продлевая жизнь отдельной особи, мы сокращаем жизнь вида. Мерин живет дольше жеребца. Все эти заоблачные права, прививки, пенсии, лобызания в жопу голубых, целования в культи безруких и безнадежных в нарывы — во имя чего? Вам нужен процветающий вид или отсроченное кладбище?
— Слушай, — поинтересовался Подорогин, — у тебя семья есть?
— Есть, — ответил молодой человек таким тоном, каким обычно отвечают на риторические и в то же время опасные вопросы. — Полный комплект. То есть — отказались во время суда. А что?
— Одна передача вспомнилась. — Подорогин потер ладони. — Про волчью стаю: здоровые волки пытались помогать раненым и даже больным. И даже, по-моему, старым волкам помогали.
(Это была неправда, такой передачи он не помнил.)
— А по-моему… — Григорий задумчиво поднес к своему лицу сжатый немощный кулак и, будто обжегшись, встряхнул пальцами. — По-моему, вы просто путаете взаимовыручку с милосердием.
— А какая разница?
— А разница — как между кишкой и грыжей. — Вороватым детским движением молодой человек спрятал руку под себя. — Дайте стае Христа, нирвану или, чего доброго, харераму,  и вам на сезонный отстрел даже тратиться не надо будет — сами передохнут. И про семью мою вы вовремя поинтересовались, ничего не скажешь: достойный подражания пример милосердия… — Григорий поелозил в кресле, подсовывая под себя вторую ладонь и тем еще более делаясь похожим на ребенка. — Прививая волкам Христа, попы — как и врачи, между прочим, тоже — никогда не пользуются чистыми, живыми культурами. Нагорная Проповедь, не будь между ней и паствой попа — ведь это идеальное оружие массового поражения. Только, в отличие от Христа, душа ваша попу потребна в той мере, в какой она сопряжена с кошельком вашим. «Возлюби врагов своих», — говорит Христос. То есть: исчезни с лица земли. «Возлюби врагов своих, — вторит Христу батюшка, но с поправкой: — А если невзлюбил или еще чего там почище, так исповедуйся и — внеси, жертвуй».  Что такое Священное Писание в конечном счете, как не его бесчисленные толкования, и храм, как не доходный дом?
— Религия — бордюр души, — вспомнил Подорогин слова Штирлица.
— Чье это? — с живой улыбкой заинтересовался Григорий.
— Неважно.
На минуту молодой человек замолчал, ворочая сомкнутыми губами и как будто пробуя фразу на вкус.
Подорогин прикрыл ноги халатом — по полу, несмотря на хорошее отопление и ковровое покрытие, сквозило. Посмотрев на кабанью голову, он только сейчас понял, что левый глаз чучела закрыт: кабан, заглядывая в салон не то из соседнего помещения, не то с того света, скалясь, панибратски подмигивал ему. Подорогин, зажмурившись, помассировал глазные яблоки.
— Вера, конечно, добрая вещь, — продолжал Григорий, — но сейчас, согласитесь, остается лишь механическая обрядовость, корчи в парче какие-то. И вот как, скажем, вы это представляете — матюгальники на минаретах? Апостолы на мерседесах? Моя мать религиозна до мозга костей, а в детстве чуть не убила меня сахарницей, когда я иконку уронил. Крови, как на бойне, было. До сих пор ямка… — Молодой человек потрогал голову за ухом. — И разве так за Бога заступаются? Да ладно бы так. Мать со всем ее приходом хотя бы еще боятся Его, а теперь к Нему прицениваются, как к пакету акций, и жертвуют — будто вкладывают. Не догадываетесь, почему Христа Спасителя так быстро восстановили? И разве ж это — вера?
— А что — вера? — спросил Подорогин.
Григорий ответил четверостишием:

Там после бурь пустырь для Храма,
Старухи молятся кустам,
И нищий всякий день упрямо,
Наметив паперть, бредит там.

— А что — вера? — повторил Подорогин.
— Смирение, — поклонился ему Григорий из кресла. — Смирение! Если б не ложное обвинение и не приговор, если бы не СИЗО, где всю блажь и дурь эту женевскую из меня повыдуло, я б уже давно сдох под забором! Знаете, каково бывает, когда не умом, а каждой клеточкой вдруг понимаешь, что свобода — это не столько оглядываться и выбирать, сколько — служить?
Подорогин неопределенно махнул рукой.
Молодой человек, как будто боялся не усидеть в кресле, с силой вцепился в подлокотники:
— Ну?
— Да не знаю я. Отстань.
— Хорошо. А почему те, кого сегодня причисляют к лику святых и кто уже в нем прописан — Сергий Радонежский, мать Тереза, Николай Второй и т. п. — в конечном счете бежали от мира? Почему вообще во всех конфессиях отшельничество почитается едва ли не последней земной ипостасью праведника? Не знаете? А я вам скажу: потому что интуитивно эти молодцы стремились в наименее доступные, наименее восприимчивые, что ли, области для разъяснения Бога. Потому что Бог существует только накануне церкви и после нее. Потому что, чем больше матюгальников на минаретах и подбородков в бородах, тем меньше Его в таких местах. Это, знаете, как слабо освещенный и далекий объект часто бывает возможно захватить только боковым зрением, а стоит посмотреть на него прямо — конец, пропадает из виду.
— Да почему Бог — только когда без попов? — удивился Подорогин.
— Что ж, — сокрушенно развел руками Григорий, — парадокс. Согласен. Он там, где Его нет. Он там, где Его убивают, умалчивают о Нем. Умалчивают, хотя и догадываются. В зазоре этом — между предположением и умалчиванием — и живут попы. Можно поносить и презирать их, как презирают любых паразитов, однако совсем отказываться от них тоже нельзя.
— Можешь ты внятно говорить, черт?
— А вы вот представьте, что этот самый интересующий вас невидимый объект вы способны исчислять только по присосавшимся к нему клопам. Менее удачный пример: о существовании черной дыры вы заключаете не потому, что можете посветить в нее фонариком, а как раз по отсутствию света. Или, скажем, почему вы не загораете в открытом космосе?
Подорогин длинно вздохнул.
— И почему не загораю?
— Потому что солнце в чистом виде убьет вас в считанные минуты. Солнечный свет без атмосферы губителен для вас ровно в той степени, в какой пагубно и совершенное его отсутствие. Как вы можете существовать без солнца и в то же время без защиты от него?
— Ф-фу… — Разминая спину, Подорогин выпрямился и покачал над головой сцепленными руками. — Начал за упокой, кончил за здравие. Попы — говно, но без них как без воздуха. Чего тебя вообще к попам понесло?
Молодой человек поднес к лицу составленные ладони, будто хотел высморкаться, но вместо того чтобы высморкаться, неожиданно прыснул со смеху. После этого он тотчас выхватил носовой платок и стал истово промокать рот и ноздри. Подорогин наблюдал за ним с брезгливостью и в то же время снисходительно, точно за обгадившимся младенцем.
Спрятав платок, Григорий поддел мизинцем рукав, посмотрел на часы, что-то сосчитал в уме, подошел к двери рядом с кабаньим рылом и отпер ее:
— Нам сюда.
Подорогин со вздохом подобрал ноги, втискиваясь в тапочки…
Крутая лестничка за дверью зигзагом взмывала в тесный, напоминавший самолетный, тамбур. Вибрации от езды тут ощущались сильнее. Направо была складная дверь туалета, налево — такая же составная — душа. Пахло подкисшим хвойным дезодорантом. Когда Григорий стал отпирать дверь, ведшую прямо, Подорогину почему-то померещилось, что за ней будет летчицкая кабина. За дверью оказался вытянутый, на весь этаж, зал с расписным потолком и стенами, с одетой перильцами кафедрой, с деревянной конторкой в начале и неряшливым лежаком в конце.
Лишь после того как молодой человек закрыл дверь у него за спиной, Подорогин, как будто только что открыл глаза, увидел ангелов на клочках облаков и Бога на главном облаке. Кафедра, на которой они стояли с Григорием, похрюкивающим от удовольствия, была амвоном, конторка на ней — аналоем, расписанная ликами стена с дверью соответствовала иконостасу, а отхожее место за ней, заглушенное хвоей, похоже — алтарю.
— Знаешь, — сказал, осматриваясь, Подорогин, — а ты ведь и в самом деле придурок. Ей-богу.
— Прошу в партер. — Григорий сбежал с кафедры и с хозяйским видом, руки-в-брюки, посвистывая, стал бродить по залу.
Подорогин похлопал ладонью по перилам.
— Все равно еще часов девять-десять, — сказал молодой человек.
— Чего?
— Ехать.
— Куда?
— Не куда — как долго.
— И как долго?
— Я же говорю, Василий Ипатьич — часов девять-десять. Вы не слушаете меня. Кстати, рекомендую выспаться.
Подорогин коснулся обложки дешевой Библии на конторке и заглянул в дверь, через которую они вошли. «Иконостас» составляли цветные копии икон на все той же самоклеящейся бумаге с краткими машинописными метами на полях, вроде: «Чудо Георгия о змие. Посл. четв. 15 в.». Репродукции были потерты, загнуты по углам и напоминали изношенные купюры. По бокам двери (с осыпавшейся надписью мелом на алюминиевом косяке: «Царский вход») изображались контуры двух стрельчатых проемов поменьше — на левом поблескивала выложенная полосками изоленты прописная «М», на правом — строчная «ж». По потолку, расписанному маслом, порхали ангелы. Бог — точная копия Льва Толстого — лежал на своем жирном облаке животом вниз, свешивая с одного края раздвоенную бороду, а с другой грязные носки сапог.
— Я мог бы этого и не говорить и даже не имею права, — смущенно сказал Григорий, видимо, пытаясь отвлечь Подорогина от росписи. — Но я скажу. Всего один раз. — Главное, о чем вам следует задуматься, Василий Ипатьич — это связь между вашей институтской специальностью и складом ГСМ на Скнилове. Важнее этой связи для вас сейчас ничего не должно существовать. Все.
Подорогин пошел в противоположный конец зала и сел на лежак. На языке у него вертелась восклицательная бессмыслица — «какого черта», «как понимать» — пустые оболочки фраз, значение которых скорее состояло в качестве произношения, как в ссоре бывает значима не суть ругательства, а тембр. Ужас заключался не в том, что Григорий был не в состоянии ответить на его вопросы, а в том, что он сам уже не умел их поставить. Так он устало прилег и, рассматривая пухлых ангелов, напоминавших младенцев с подгузничной упаковки, неожиданно уснул…

Григорий разбудил его, как показалось, в ту же минуту.
Но на самом деле он спал без малого восемь часов. Подорогин поднес к глазам циферблат «ролекса» и, как будто часы могли врать, постучал по стеклу.
— Черт.
Он был по грудь накрыт теплым пледом.
— Подъезжаем, Василий Ипатьич, — сообщил Григорий.
Подорогин сдвинул плед и сел.
Автобус сбавил скорость и после нескольких плавных поворотов остановился. Где-то вдали звучала милицейская сирена.
Подорогин вдел ноги в тапочки и пошарил рукой по лежаку. Григорий пригласил его спуститься на первый этаж.
Почти вплотную к открытой автобусной двери находился дверной проем какого-то помещения. Вход этот, судя по табличке с затертым номером на металлической двери, был служебный.
В зазор между порогом машины и порогом помещения виднелся чистый бетонный пол. Вид в обе стороны от входа был ограничен узкими прорезиненными шторами, прикрепленными к потолку и ниспадавшими до самой земли.
Подорогин оглянулся на Григория.
— Вам — туда. — Молодой человек кивнул на проем.
Подорогин заколебался: явиться в незнакомом помещении неглиже, в одном халате, для него было внове. По крайней мере, на трезвую голову. Тем не менее, стиснув зубы и не дожидаясь успокаивающего понукания, он перешагнул, словно пропасть, оба порога — и автобусный, и служебного входа.
С тихим пневматическим выдохом дверь автобуса тотчас затворилась за ним.
Он был в темном голом предбаннике, куда, помимо входной, вела еще дверь изнутри. Предбанник не отапливался — минуту спустя у Подорогина, ожидавшего, что кто-нибудь выйдет к нему, зуб на зуб не попадал. К тому же на холоде незамедлительно, словно воткнувшееся изнутри лезвие, поспел нешуточный позыв на мочеиспускание. Проситься обратно в автобус было бессмысленно — Григорий уже не впустил бы его. Переминаясь с ноги на ногу и не слишком рискуя быть услышанным из-за работавшего на холостом ходу дизеля, Подорогин стучал кулаком в ладонь и чертыхался. Наконец, когда терпеть больше не оставалось сил, он справил нужду в зазор между автобусом и дверным порогом, и поскорее, видя, что обрызган и порог, и автобус, заглянул в дверь внутреннюю.
Тотчас раздался страшный гром и в проем стали рушиться подмерзшие картонные коробки. С обратной стороны дверь, открывавшаяся вовнутрь, была заставлена старой тарой из-под телевизоров «Горизонт» и холодильников «Минск». Судя по заглушённой мойке и прилавку с откидной доской, это был превращенный в кладовую буфет. За ним следовал такой же безлюдный и захламленный вестибюль. Под низким потолком, всхлипывая, щурилась от собственных призрачных вспышек газоразрядная лампа. Вдоль стен была составлена негодная мебель. Пахло мышами.
Осторожно ступая по замусоренному полу, Подорогин вышел на середину зала. От нервного возбуждения у него текло из подмышек и пекло в животе. Он вспоминал какой-то детский стишок и воображал, как на этот замусоренный пол, на эту битую мебель и тюки могли бы реагировать Маринка с Маруськой.
Внезапно откуда-то слева послышался звук отпираемой двери, на пол легла косая полоса желтого света.
— Василь Василия? — раздался тихий и в то же время энергичный голос. Освещенная со спины, будто в театре теней, в дверном проеме замерла женская фигура.
— Да, — отозвался Подорогин с сомнением.
— Прошу вас. — Проем расширился, и полоса света бесшумно разрезала темноту вестибюля.

От событий следующего часа у него остались несвязные воспоминания человека, угодившего в барабан гигантской стиральной машины. В присутствии огромного мрачного типа в форме полковника ВВС он был раздет, выкупан в обсыпанной цветочными лепестками ванной, подстрижен, побрит и надушен. Полковник ВВС хранил молчание до тех пор, пока, переходя точно по конвейеру, из рук одной пары таких же неразговорчивых, военного пошиба девиц к другой и из одного помещения в другое, Подорогин не очутился за маникюрным столиком. Тут полковник положил сбоку его вытянутых рук несколько листков бумаги и сообщил, что ему предстоит участие в пресс-конференции. Из лаконичного наставления, сделанного негромким палаческим баском, Подорогин понял, что задание его пустяковое: ждать вопросов из зала, отзываться на них ответами из шпаргалки и, по возможности, следовать ремаркам на полях. То бишь в тех местах, где написано «покашливая» — покашливать, а где значится «улыбчиво» — улыбаться. Вопросы из зала были обведены красной рамкой, ответы на них — зеленой.
Пройдя после промерзлого заброшенного вестибюля через горячую, усыпанную лепестками воду и еще ощущая прикосновения рук безмолвных амазонок, Подорогин пребывал в угнетенно-расслабленном состоянии, и не то что возражать полковнику, а даже просить уточнения по поводу будущей пресс-конференции у него не было ни сил, ни желания.
— И никакой самодеятельности. — С этими словами полковник пристроил поверх шпаргалки глянцевую фотографию, покрутил в воздухе пальцем, давая знак колдовавшему над руками Подорогина мастеру поторапливаться, сел на диван в углу и встряхнул газетой.
На фотографии Подорогин увидел Наталью с дочками. Дело было в фойе цирка: на руках обалдевшей от страха Маруськи и кричавшей от восхищения Маринки лежало лоснившееся, как смола, тело питона. Хвост гада бдительно поддерживала сидевшая сбоку Наталья, голову — стоявший позади всех и, как Маринка, что-то кричавший в объектив размалеванный буффон. Подорогин хотел взять карточку, но мастер поймал его руку и снова прижал ее к столу. В углу снимка тлела электронная дата, вчерашнее число. Впрочем, даже если бы снимок оказался не датирован, Подорогин ни мгновенья не сомневался в его свежести: на ощутимо вытянувшейся Маруське была новая кофта, на мочках ушей после недавнего прокола белели платки пластыря, у Маринки не хватало очередного молочного зуба, волосы Натальи были собраны «домашним» пучком на затылке, в таком виде, по крайней мере на его памяти, она никогда еще не появлялась на людях.
Фотографию полковник ВВС сейчас не разрешил ему взять с собой, но обещал отдать после — «сначала самолеты». С маникюром было покончено, спустя еще несколько минут, слегка придушенный галстуком, в невесомой шелковой паре от «Боско ди Чильеджи» и с серебряными запонками в манжетах Подорогин стоял в служебном преддверии конференц-зала и, склонив голову, с блаженной улыбкой выслушивал последние наставления «перед делом». Тут же, у дверей, еще трое человек в таких же дорогих костюмах слушали то, что вполголоса говорили им их военные проводники. В отличие от Подорогина, державшего свою шпаргалку в опущенной руке, все трое прилежно и сосредоточенно сверялись с размеченными красно-зелеными рамками листками. Из наставлений полковника Подорогин запомнил только то, что его место «за доской» крайнее слева и что, прежде чем рассесться, все четверо должны обменяться рукопожатиями.
В набитом битком зале уже изрядно несло потом и перебродившей парфюмерией. Подорогин тотчас ослеп от горизонтального света софитов и фотовспышек, молча пожал руки соседям по столу и поскорей сел в свое кресло, крайнее слева. Ему почудилось, что сиденье поднято слишком высоко, что он буквально парит над столом. Он пытался нащупать рычаг, чтоб опустить сиденье, пока не поймал на себе недоуменный взгляд соседа.
Пресс-конференцию вела женщина, сидевшая с противоположного края стола. Подорогину казалось неудобным вертеть головой, поэтому он мог видеть лишь руки ведущей, когда она целилась кистью с поджатым большим пальцем в кого-нибудь из журналистов, просивших разрешения на вопрос, и слышал ее голос, который усиливался и изменялся до неузнаваемости динамиками в глубине зала. Скорей всего, это была та энергичная особа, что окликнула его в заброшенном вестибюле.
Несколько раз он начинал читать свою шпаргалку, но буквы рассыпались у него перед глазами. Свой вопрос он, конечно, пропустил, и обратился к шпаргалке только тогда, когда все тот же сосед положил руку рядом с его микрофоном. На микрофоне горел крохотный зеленый глазок. Подорогин облился потом, нашел в шпаргалке первый обведенный зеленым абзац, улыбнулся соседу, улыбнулся залу и стал читать ответ.
Отраженный динамиками собственный голос послышался ему голосом трясущегося от возбуждения великана, который транслировал его жалкий шепот:
— «Вопрос не из моей области профессиональных интересов…» — Вдохнув слюны, Подорогин накрыл микрофон ладонью и откашлялся.
В зале, ерничая, тоже закашляли, кто-то хихикнул. Ведущая жестом позвала охранника и что-то шепнула ему.
— Извините, — сказал Подорогин, оглаживая шпаргалку. — «…не из моей области профессиональных интересов. Но если вам угодно, отвечу: исключая из экономики риски, мы исключаем и самый смысл ее. Поэтому зачем исключать риски? В системе производственных отношений, как и в природе, за все платит слабейший. Все риски и дефолты разряжаются в него. Вот еще почему экономику нельзя расписывать, как программу. Это живая система. В одном городе могут находиться тысячи более или менее удачливых предпринимателей, каждый из них может мечтать о собственном заводе, но даже самый большой город не может позволить себе такого количества производства. Кто-то поднимается наверх не столько потому, что он такой замечательный и красивый, сколько за счет слабейшего конкурента, который из конкурента превращается в клиента. Экономическая система суть та же пищевая пирамида в природе: уберите из-под ног слой с примитивными организмами, поглощающими риски, уберите с земного шара нищий третий мир, и вы обрушите гигантов. Поэтому, когда я слышу, что глобализация — это попытка унификации мировой экономики по западному образцу, я недоумеваю. Ибо никакая это не попытка унификации, а попытка сохранения нынешнего неравного положения национальных экономик. Говорить об унификации мировой экономики в данном контексте — это то же самое, что пытаться постулировать существование идеального организма, на сто процентов состоящего, например, из одного головного мозга».
— Но это же в корне… — донесся возглас из зала, тотчас оборвавшийся охом и неясной возней.
Зеленый глазок на микрофоне продолжал гореть.
Подорогин опять заглянул в шпаргалку и увидел под абзацем, который только что прочел, подзаголовок: «Дополнение». Не дожидаясь окончания возни, он с легким сердцем обнародовал и это «Дополнение»:
— «Экономика с минимальными рисками — экономика плановая, но пока человечество дезавуировало этот вид отношений. И мы…» — Следуя ремарке, он коротким взглядом обвел аудиторию, что стоило ему очередной временной потери зрения, удара по глазам целого залпа вспышек. — «И мы, всей страной, надо признаться, тут постарались больше, чем кто-либо другой… Вопрос, повторяю, не из моей области интересов. Если вам угодно более развернутое изложение специалиста, то, думаю, Григорий Алексеевич не будет против…»
«…не будет против…» — этими словами «Дополнение» обрывалось. Подорогин было побежал глазами по следующему «зеленому» абзацу, как погас зеленый глазок на микрофоне и с противоположного конца стола отозвался сидевший возле ведущей Григорий Алексеевич:
— С удовольствием… — Кресло под Григорием Алексеевичем протяжно заскрипело, из динамиков раздался треск. — Василь Василич тут нам красочно и наглядно, в своем стиле, как говорится, все разложил по полочкам. За что большое ему спасибо. Хочу только добавить, что человечество знало сколько угодно моделей идеального общества, но еще никем и никому не было представлено модели идеальной экономики. Даже наши господа коммунисты — пускай заглазно, пускай с оговорками — признают сегодня несостоятельность их горячо любимой советской экономики. Как справедливо заметил Василь Василия, экономика — живой организм. Но кто-нибудь видел идеальную модель живого организма? Я, например, такой модели не видел. Ну, за исключением ангелов Рафаэля и прочих там гиперборейцев…
Подорогин перечеркнул крест-накрест верхний «зеленый» столбец с «Дополнением» и промокнул салфеткой мокрый лоб.
На выступление Григория Алексеевича публика реагировала куда более живо. Однажды зал встряхнуло от дружного смеха. Григорий Алексеевич почти не сверялся со своей шпаргалкой, говорил экспромтом. «Оратор», — думал Подорогин. Мыльноватый, закругленный говорок Григория Алексеевича был ему определенно знаком, но он так и не мог вспомнить его. От вспышек рябило в глазах. Под веками плыли безобразные фосфоресцирующие круги. Подорогин часто смаргивал и боялся пропустить появление зеленого глазка на микрофоне. Мало-помалу он приходил в себя. В зале, который уже не так хищно ощетинивался светом, как в начале пресс-конференции, он стал различать отдельные лица и не без облегчения отмечал, что неинтересен им, что внимание аудитории поглощено дальним от него, противоположным крылом кафедры с речистым Григорием Алексеевичем.
Следующий «зеленый» абзац он промахнул на одном дыхании, если не считать того недоразумения, что начал говорить в отключенный микрофон. На третьем, довешенном ремаркой «улыбчиво», ему удалось не просто улыбнуться, а даже вполне натурально прихохотнуть, вызвать реакцию зала. И в это самое время как будто что-то с тихим щелчком выключилось в нем. Клацнуло. В волнении, или когда напряжение сменялось апатией, у него нередко возникало странное чувство, будто он воспринимает окружающее через перевернутый бинокль, через невидимую рассеивающую линзу (именно поэтому, сев за стол, он хотел опустить сиденье). Теперь ему казалось, что в тот же перевернутый бинокль он видит заодно с залом и кафедрой и самого себя. Он мог бы сказать, что обрел уверенность, однако это была уверенность человека, который махнул на себя рукой. Слова выступлений, в том числе собственных, достигали его как через стену, смысл этих речей — и того меньше.
Так, поговорив в общих словах о едином кандидате в Президенты от оппозиции, Григорий Алексеевич с бухты-барахты обрушился на российскую эстраду, и именно эстрадная проблематика, а не предвыборная, послужила предметом его яростной перепалки с одним из журналистов, которого затем вытурили из зала. Правый сосед Подорогина разглагольствовал об административной реформе и отмене льгот, левый сосед Григория Алексеевича — об обнаружении американским «Духом» на Марсе подвижного предмета, напоминавшего очертаниями уши кролика Банни, и безответственной шумихе в СМИ вокруг загадочного орбитального снимка, на котором среди сибирской тайги якобы запечатлена полноразмерная копия московского Кремля. Одним из «зеленых» столбцов Подорогин озвучил переложенную практически слово в слово тираду полоумного Григория о субординации, другим — пересказ записанного на микрокассете сообщения Луизы Раульевны о событиях в ипатьевском особняке в июле 1918 года.
Вслед за восемнадцатым годом в зале зашевелились как-то по-особому. По рядам побежали шепотки, заскрипели и заухали откидные сиденья, с галерки стали звать тех, кто выходил покурить. В ближнем от Подорогина углу кафедры охранник включил плазменную панель.
Пригас верхний свет, и ведущая попросила внимания.
— Скандальная пленка, господа, — сказала она при гробовой, пощелкивающей электричеством тишине, — о которой в последнее время столько пересудов и слухов — не миф и не утка. Пленка эта, а точнее магнитная, неполная — повторяю, неполная  — копия диапозитива, любезно предоставлена в распоряжение пресс-центра Василь Василичем. («Улыбка», — прочитал Подорогин в шпаргалке, кисло жмурясь при очередной порции вспышек.) Должна сразу предупредить, что пленка эта предоставлена пресс-центру на известных условиях. Никаких комментариев, сверх того что Василь Василич уже сделал на этот предмет, не последует ни от него, ни от его уважаемого ведомства. Для изучения оригинала создана специальная комиссия, состав которой будет обнародован вместе с ее отчетом в свое время…
— «Извините, что перебиваю… — Подорогин поморгал, удостоверяясь, что глазок на микрофоне действительно зажегся и не мерещится ему. — Но некоторые точки над „i“ все-таки лучше расставить сегодня, не откладывая в долгий ящик. То, что вы сейчас увидите, это, так сказать, сырой материал — без комментария, анализа, без какого бы то ни было научного подкрепления. Голый факт. И даже, скорее, артефакт. Представьте, что вы только что раскопали глиняный черепок. Сумма ваших знаний об этом черепке скорее отрицательна — вы не можете не только датировать его, но даже сказать, какие сколы и царапины он пронес через века, а какие получил в результате вашего „вскрытия“. Это первое. Второе. Опережая события, скажу, что аутентичность интересующего вас предмета установлена с очень большой долей вероятности. Иначе бы просто не было смысла обнародовать его. Тут, хотите вы того или нет, вам остается верить мне на слово и ждать отчета комиссии. Терпеливые потерпят, нетерпеливые прямо сегодня могут созывать собственные семинары. Последним напомню, каких дров наломали их предшественники с „черепками“, которых они не потрудились раскопать и даже в глаза не видели. Понимаете, о чем речь?.. И, что называется, на десерт. От души советую не толкаться и не тратиться на съемку с экрана — после просмотра все желающие могут получить материал на видеокассетах. Заявки к Ольге Юрьевне. Спасибо». — Подбив листки шпаргалки, Подорогин встал из горячего кресла, разминулся с охранником, который включил видеопроигрыватель под телевизором, и вышел из зала через служебный вход. На плазменной панели он успел разглядеть промелькнувшую перфорацию перекошенной кинопленки, гриф «ДСП» и длинный архивный номер, начинавшийся на «5».
В комнате с маникюрным столиком полковник ВВС забрал у него шпаргалку, отдал обещанную фотографию и вытащил откуда-то из-за спины небольшой, в полкирпича, бумажный сверток, который поднял к груди с таким благоговением, будто это был футляр с орденом.
— Так, Вась, — пробасил он, ворочая бровью. — Вскрыть в спокойной обстановке. Приказ не обсуждается. Вскрыть без свидетелей. Инструкция и прочая тряхомудрия — внутри. Вник?
— Вник. — Подорогин взял сверток и ждал, когда полковник отпустит его.
— Приказ не обсуждается, — повторил полковник.
Плотная бумага свертка потрескивала как наэлектризованная. Подорогину показалось, что полковник пьян. Они смотрели друг на друга в упор. Со стороны зала слышался неясный шум.
Вдруг Подорогин понял, что улыбается — ощущение растянутых напряженных губ было так же странно и неожиданно, как если бы к его лицу приставили горячую маску. Он разжал пальцы и хотел идти, как полковник тоже выпустил сверток. Подорогин едва успел подхватить его. Внутри что-то булькнуло.
— Дорогу-то помнишь? — спросил полковник.
Подорогин молча вышел из комнаты.
В холодном заброшенном вестибюле он несколько раз, не соображая, прошелся вдоль прилавка буфета туда и обратно, пока не увидел, что ведущая из буфета дверь заколочена. Не заперта, а именно заколочена — две толстых свежих доски, набитых андреевским крестом, будто перечеркивали ее. Путь к автобусу через предбанник был закрыт. Подорогин недоуменно встал.
— Вась, — послышался сзади голос полковника, который, судя по снисходительному сочувствующему тону, все это время наблюдал за ним. — Ты дальше продвигайся-то. Там дверь имеется. Так и покороче будет.
Между штабелями ящиков, занимавшими всю дальнюю стену вестибюля, действительно обнаружилась дверь. Проходная комнатка за дверью была уставлена поросшими пылью компьютерными мониторами и выпотрошенными системными блоками. В темноте Подорогин ударился щиколоткой об огнетушитель и чуть не выронил сверток.
Прихрамывая, он выбрался в аккуратный, шедший полукругом коридор с искусственной пальмой и покосившимся планом эвакуации, а еще через несколько метров — в людный холл. Стороживший коридор охранник кивнул ему.
Подорогин встал, открыв рот.
Гостиничная регистратура, осажденная в эту минуту шумной толпой китайцев, напоминала вокзальную кассу. Галдящие китайчата барахтались в грудах мокрого багажа, размахивали руками перед аквариумом, пытаясь привлечь внимание рыб, и бегали взапуски вокруг вращающегося подиума с подарочным джипом. Неподалеку от подиума огромный лакированный негр в лисьем полушубке читал «Известия». Время от времени гигант был вынужден прижимать газету к груди с вымученной улыбкой, будто пережидал порывы ветра.
Подорогин смотрел на вращающийся подиум с таким чувством, с каким таращился на свой развороченный «лендровер», когда на заснеженной стоянке прокуратуры следователь Ганиев сдернул с машины брезент.
И этот подиум, и аквариум он узнал с первого взгляда, но его воспоминанию потребовалось время, чтоб достичь обличил мысли — так же, как полоумному Григорию с его бумажным храмом на колесах понадобилось почти полсуток, чтобы добраться из гостиничного двора в гостиничный гараж.

Булькающий полковничий сверток он развернул у себя в гардеробной после того, как выпил стакан водки. Под плотной внешней оболочкой оказалась еще одна, вакуумная. К фольгированной пленке прикреплялся стикер с короткой инструкцией: «По ознакомлении уничтожить любым доступным способом».
Надорвав пленку, Подорогин извлек на свет небольшую коробочку Нижняя и боковые стороны ее были сделаны из черного пластика, верхняя из плексигласа. Внутри, залитый не то маслом, не то формалином (судя по отчетливому аптечному душку — все-таки формалином), помещался миниатюрный макет ленинской комнаты. То есть что это макет ленинской комнаты, было ясно с первого взгляда: два ряда крохотных столов со стульями тянулись по заклеенному шпоном дну, микроскопическая наглядная агитация мерцала на желтых стенках, лилипутское алое знамя с золотыми шнурками колыхалось в углу.
Подорогин протер глаза, глотнул еще водки и вышел из темной гардеробной. В столовой, не зная, как раздвигаются тяжелые портьеры, он пробрался между ними, словно между половинками театрального занавеса, сел на низком подоконнике, поставил рядом бутылку и продолжал рассматривать содержимое коробочки. Оптическая иллюзия отстранения опять овладевала им. Только сейчас это был не результат переутомления, сколько следствие потрясающей достоверности, с какой оказалась изготовлена копия интерьера комнаты.
Давным-давно в Дрездене, в сокровищнице саксонских курфюрстов, он чуть не упустил свой класс, рассматривая запечатленную в золоте и драгоценных камнях сцену дворцового приема в честь какого-то Великого Могола. Раскрашенные финифтью человеческие фигурки на ступенях серебряного дворца, слоны и верблюды в бриллиантовых попонах, эбеновые драконы на крыше и баллюстрадках, жемчужные балдахины над раззолоченными делегациями и прочие баснословные мелочи — все это, помещавшееся на небольшом демонстрационном столе, воспринималось не как ювелирное изделие, не как пустившая чудовищные метастазы алмазная брошь, но как реальное событие, данное издалека — событие, из которого откачали время, действо, которое утопили в стекле с нулевым коэффициентом преломления.
Отложив коробочку, Подорогин взял бутылку, однако отставил и ее. В отличие от дрезденского шедевра, макет ленинской комнаты был всего лишь вещью, косной поделкой. Не потому что был исполнен с меньшим тщанием (скорее, наоборот — для того, чтобы толком рассмотреть его, потребовалось бы хорошее увеличительное стекло), а потому что в нем не было ничего, что говорило бы о человеческом участии. Наличие человеческих фигурок за столиками вряд ли поправило бы это впечатление. Если какому-нибудь левше и удалась бы подобная проработка деталей, то не с такой методичной и бездушной точностью. Макет, скорее всего, был изготовлен машиной. Может быть, для того коробочку и наполнили формалином, чтобы сгладить ее нечеловеческое происхождение. И, видимо, именно потому, что на вечность — нечеловеческую вечность — она имела куда больше прав, нежели вычурное саксонское сокровище, ее следовало «уничтожить любым доступным способом». Против этого последнего пункта Подорогин не имел никаких возражений. Затаив дыхание, он поднес макет к лицу. На одной из стенок с наглядной агитацией, поверх двухэтажной шеренги металлических, размером не более спичечной головки, невидимых почти портретов он разглядел — или, может, это ему только показалось, слишком мелкими были буквы и слишком велико напряжение глаз — выложенное кубиками белого материала заглавие: «Члены Политбюро ЦК КПСССР 2008 года». Привстав, он отпер массивную оконную створку, высоко, словно волейбольный мяч, подбросил перед собой коробочку, уперся в подоконник и смотрел, как, убывая до размеров математической точки, она стремительно сближается с землей. Коробочка разбилась о крышу гостиничного портика с чуть слышным хлопком, спугнув ворону. Подорогин взял с подоконника водку, вернулся в гардеробную, лег на кушетку и, постукивая дном бутылки по полу, блаженно закрыл глаза.

Всякий раз это начиналось как-то по-новому, украдкой.
То из кипы свежих газет выпархивала глянцевая рекламная листовка с начерканным от руки телефонным номером, то случайный прохожий окрикивал его, указывая на вывалившийся из кармана блокнот (Ф. И. О., телефон, почтовый адрес владельца, даже группа крови), то якобы по ошибке звонили на мобильный, уточняя с извинениями, не номер ли это такой-то, который он затем неторопливо, с расстановкой набирал. Наспех приодетые домохозяйки, пряча выбеленные хлоркой руки, излагали ему заоблачные теории времени, профессорской наружности мужи в спортивных костюмах и в перстнях, дыша валокордином, лопотали что-то про перебивку крыш, а вчерашние гимназисты, прикрываясь кто темными очками (которые только оттеняли их переходящую в краску неуверенность), кто необходимостью говорить полушепотом, несли несусветный конспираторский бред про депо,  пленку и миллиардные, поденно прираставшие процентами царские активы за рубежом. К началу апреля Подорогин посетил таких «политинформаций» не менее дюжины. Поперву он даже пытался запоминать их. Понятие термодинамической стрелы времени, к примеру, одна из домохозяек открыла ему с помощью куска говядины и скороварки. Модель стрелы психологической другая кухонная дива решила показать на себе, при этом она разлеглась перед ним на полу и объяснила, что время обтекает человека не в направлении спереди назад, как встречный поток воздуха, а в направлении сверху вниз, как дождь, что отношения человека с четвертым измерением регулируются принципом: чем больше площадь сечения, тем меньше сопротивление потока, в положении лежа человек подвержен максимальному воздействию «временной струи» при наименьших психосоматических затратах — во сне, под кайфом, в бессознательном состоянии «проходная способность» времени выше, кроме того, положение лежа — это положение трупа, недаром испокон веку человечество хоронит своих мертвецов не в вертикальном положении, а в горизонтальном, не соблазняясь экономией земли и проч. Кто-то из студентов поведал Подорогину историю, поразительно напомнившую его собственную: муж бросает жену, однако уходит не к другой женщине, а уходит из жизни как таковой. Человека этого признают умершим, в то время как он снимает комнату в доме напротив и день изо дня — на протяжении двадцати лет — тайком наблюдает за своей собственной вдовой. Уход его — скорее затянувшаяся причуда, сумасбродство, нежели намеренье. Ему кажется, что он может вернуться в любой момент, и, пожалуй, сознание этой возможности единственное, что удерживает его от того, чтобы вернуться. Он укореняется во временном жилье, покупает парик, новую одежду, в общем говоря, меняется внешне и внутренне настолько, что когда на десятый год добровольного изгнания случайно сталкивается лицом к лицу с женой, та не узнает мужа. Он клянется себе завтра же вернуться домой, тем не менее еще десять лет бродит вокруг да около. Возвращение блудного супруга так же внезапно и случайно, как и его уход. Он понятия не имеет, что толкает его на этот последний шаг, по сути такой же взбалмошный. Так или иначе, скрываясь от дождя, он бежит не в свой временный приют, а стучится к жене, переступает родной порог, и т. п. — небылица, не в пример прочим, запала Подорогину в душу, дразнила его, он приноравливался к ней, точно урод к зеркалу, пока в один прекрасный день не выяснилось, что это пересказ новеллы Натаниэля Готорна. Томик избранного американского романтика он снял наугад с полки в библиотеке. Запечатленная на бумаге, история Уэйкфилда показалась ему еще менее правдоподобной. Но тем он и отделался от нее. Бумага съела живое впечатление. От рассказа память сохранила только последние строчки — о том, что в мире все взаимосвязано настолько, что малейшее отступление от заведенного порядка жизни способно обернуться забвением.
По завершении «политинформаций» у Подорогина, как правило, оставались на руках неряшливо обрезанные листки машинописи, точь-в-точь как скотомогильные «телеграммы» Печкина или та рисовая полоска, которую он нашел в пустой квартире под фотографией своих похорон. Сообщения на листках состояли из едва державшихся на тончайшей бумаге, почти трафаретных, в силу чрезмерного оттиска, букв и цифр. Нещадно сокращенные, они тем не менее задавали исчерпывающие ориентиры его очередных поручений. Каждое такое задание предварялось подробным инструктажем кого-нибудь из офицерских чинов. Звания и рода войск инструкторов менялись раз от разу, не то что сами инструкторы. Так, полковник ВВС, вразумлявший его перед пресс-конференцией в гостинице, впоследствии представал и майором войск связи, и лейтенантом от инфантерии.
Задания Подорогин условно делил на три вида — конференции, дефиле и точки. На конференциях он пообвыкся настолько, что научился не моргать при фотовспышках и не таращиться в телекамеры. Инструкторы не сообщали ему его вымышленной должности, да он и не просил разъяснений. Соответствующая «опознавательная» табличка возле микрофона всегда была повернута к нему задом. Ведущие, соседи по «доске» и журналисты именовали его либо Василием Васильевичем, либо «нашим уважаемым гостем». Поначалу выступления его были ограничены изложением хода экспертизы «расстрельной пленки» и попутными темами, вроде царского наследства, но постепенно избавлялись от «негативной» зависимости, становились, по выражению одного из инструкторов, общим местом,  что и было необходимо. Дефиле и точки, в отличие от конференций, не обязательно включали в себя мероприятия. Суть дефиле состояла в самом процессе — маршрутировании,  — когда в заданный срок Подорогин, как заправский шпион, должен был прогуливаться со свежей газетой под мышкой по определенному маршруту, либо попросту убивать время по назначенному адресу. Смысл точки всегда был материальный результат, пусть сколько угодно бессмысленный или анекдотический, как и самая первая его точка: в обеденный перерыв наклеить одна к другой три полоски пластыря в верхней части двери туалета административной группы ГорГАИ. На первых порах он пытался саботировать откровенно дурацкие поручения, хотя бы укорачивать их, чтобы невольные свидетели того, как он прикладывается ухом к крышке канализационного люка или тащит за собой, словно мопса на поводке, телефонную трубку на оборванном шнуре, не успевали создавать толпы, но в конце концов наплевал на все. Скрупулезно следуя букве заданий, он даже научился извлекать из них удовольствие. Это было злорадство наёмного незаинтересованного мстителя, преступника без лица и имени. Для него не существовало последствий. Ему могли угрожать милицией или расправой, а с него все было как с гуся вода. Как-то на автомобильной барахолке местный разводила, в которого он при людях бросил куском грязи, достал из кармана нож. Улыбаясь, Подорогин пошел на лезвие с разведенными, будто для объятий, руками — бандит ретировался с невнятными извинениями.
Со временем, впрочем, задания утрачивали и свою эксцентричность, и «видовую» чистоту. Дефиле все чаще комбинировались с точками, конференции — с тем и с другим одновременно. Уличные выходки уступали место кабинетным эскападам. В большинстве учреждений, где Подорогин вел деловые переговоры, давал консультации, участвовал в корпоративных банкетах либо во главе оперативных групп производил аресты и обыски, его узнавали в лицо. Кто-то, как дорогому гостю, тянул к нему руки и рассыпался в бурных приветствиях, кто-то, цепенея от страха, прятал глаза и не мог вымолвить ни слова. На одном из таких задержаний в Минтопэнерго, когда оба товарища министра были отконвоированы в следственный изолятор прямо с министерского совещания, ему ассистировал следователь Ганиев. Подорогин сделал вид, что не узнал старого знакомого. Реакция Даута Рамазановича осталась для него загадкой, он так и не понял, узнал его следователь городской прокуратуры или только сделал вид, что узнал. С Даутом Рамазановичем с тех пор они больше не виделись. Как не виделись после сорванного доклада на заседании Правительства с переодетым лейтенантом полковником ВВС. Никто из наставников не «вел» его более трех раз. Это был какой-то негласный, непререкаемый лимит. Куда менее внятной закономерностью оказалось вручение налитых формалином коробочек с макетами ленинских комнат (инструкторы называли такие коробочки «вымпелами»). Сначала Подорогин думал, что подобным образом отмечаются его успешно выполненные поручения. Однако нередко выходило так, что он оставался с пустыми руками по истечении самых тщательно выполненных заданий, а полный провал — тот же сорванный доклад на правительственном заседании — заключался вручением обернутого бумагой булькающего кирпича.

— Почему все так, что за бессмыслица? — поинтересовался он как-то у одного из инструкторов. — И, главное, зачем?
— А никакой бессмыслицы нет, вы что, — был неожиданный ответ.
— То есть?
— Вы вот шахматы любите, Василь Василич?
— Нет.
— Ну, все равно. Представьте себя шахматной фигурой. На месте какой-нибудь пешки или слона. Вы должны маневрировать, чтобы не стать добычей соперника и нанести ему урон. Но всегда ли может совпадать ваш успех со стратегическим замыслом? Нет. И даже скорее всего, что нет.
— Не понял.
— Скажите, как часто ваши подчиненные бывают в восторге от ваших распоряжений? Можно ли, например, наказывать за воровство своих?
— Можно, — убежденно ответил Подорогин, вспоминая Санька и уборщиц из «Нижнего». — И нужно.
— А раз можно, Василь Василия, то нет ничего удивительного в том, что вас наказывают после успешного личного мероприятия. И наоборот: если премируют там, где с вашей точки зрения вы потерпели неудачу, в том самом месте, где вы послужили разменной фигурой, однако в стратегическом плане способствовали усилению генеральной позиции. Вы, конечно, попросите меня уточнить эту генеральную позицию, но тут я вам ничем помочь не могу.
— Почему?
— Потому что и сам не знаю ее.
— А кто знает?
— Не хитрите, Василь Василич. Знать знающего — это, по сути, знать все.
— Хорошо. Но почему я должен исполнять всю эту… к чему эти клоунские заходы, весь этот бред?
— Это не бред, Василь Василич. Опасное заблуждение думать, что это бред.
— А что?
— Встречный вопрос: как вы относитесь к обрядам? К венчанию, крещению, похоронам?
— Ну, как отношусь… Как все.
— Как все, — повторил инструктор. — То есть участвуете в них по необходимости, по привычке. Не заботясь логикой действий, чья практическая сообразность иногда прямо противоречит здравому смыслу.
— То есть?
— То есть когда на вас брызгают водой в церкви, вы покорно склоняете голову и креститесь… Понимаете?
— Ну, склоняю.
— А что вы будете делать, если тот же самый фокус кто-нибудь попытается проделать с вами на улице?
— Понятно…
— Тем не менее скажите: может ли обряд быть связан с целесообразной и прагматичной деятельностью? Что вообще есть обряд? Останки мертвых процедур, помешательство, или — тайный язык, способ сообщения, вид обмена информацией?
— Понятия не имею.
— Знаете, по роду занятий мне приходится читать много всякой… — Инструктор помолчал, подыскивая нужное слово, но фразы так и не закончил. — И одна из работ — открытая, кстати говоря — запомнилась особо: не то «Архитектура как послание», не то «Мегаполис как шифр». Точно не помню. Так вот: автор исследует мертвые города не на предмет исторических откровений, а на предмет бессознательного коллективного мессиджа. То есть основной целью градостроительства он полагает не создание жилищных площадей как таковых, не заботу о комфорте граждан, но формирование некоего знака, сверхпослания. И для него этот приоритет так же естествен, как приоритет подписи над пером. Короче говоря, получается, что истинным смыслом существования некогда великого города Икс — ну, например, Помпеи — была не его материальная и духовная культура, не его торговые связи и военные герои, а формирование криптограммы: «Здесь был Вася». Или, скажем: «Стой, кто идет». Я утрирую. Это — в первой книге, по мертвым городам. Вторая, сколько помню, заказанная нами автору по современным, закрыта…
— И что отсюда следует? — нахмурился Подорогин.
— Отсюда вопрос: можно ли оценивать практическую деятельность с точки зрения ритуала, поддается ли она обрядовой формализации?
— Вы это у меня спрашиваете?
— Василь Василич, как часто, скажите на милость, диверсант уточняет стратегические смыслы закладки в тылу врага тротиловой шашки или передатчика, работающего на определенной волне? Что известно артиллеристам об их загоризонтной цели, кроме координат наводки?
— Ну, это все разные вещи, по-моему, — сказал Подорогин. — Это же очевидно. Крещение, стрельба…
— Не торопитесь, — возразил инструктор. — Практический смысл священнодействия и практический смысл стрельбы по невидимой цели — все это с точки зрения незаинтересованного наблюдателя идентично. В том и в другом случае ваша цель скрыта от вас. В том и в другом случае вы исполняете определенную сумму действий. Сумма действий эта имеет различную мотивацию, однако обладает четкой регулярной структурой и может быть формализована как обряд.
— Ну точно. — Подорогин потер ладони. — Бред.
— Василь Василич, — усмехнулся инструктор, — можете не отвечать, если не хотите. Мне просто интересно — от чего вы страдаете больше: из-за отсутствия героической атрибутики или от дефицита мотивации?
— Я страдаю от дефицита мотивации. — Подорогин на секунду задумался. — Вот именно. Я страдаю от дефицита мотивации. Хорошо сказано.
— Тогда скажите: вам нужно денег?
Подорогин пожал плечами.
— На что мне сейчас — деньги?
— Иными словами, для вас, в отличие от всего прочего народонаселения, это уже не является достаточной мотивацией. Немного же вы оставляете себе.
— Что вы хотите сказать?
— Что вам приходится довольствоваться двумя незавидными вещами. Точнее, одной из двух: либо легендой, либо правдой.
— Какой еще легендой?
Инструктор, поддев мизинцем рукав, взглянул на часы.
— Короче говоря, настаиваете на правде…
— Считайте, что так.
— Хорошо. Как вам будет угодно. В конце концов, рано или поздно вы все равно вытащили бы кого-нибудь на этот разговор. До свидания.
— И что? — опешил Подорогин. — И все?
— На сегодня, Василь Василич, все.
— А… как же правда?
— Всему свое время. — Инструктор взял из нагрудного кармана мобильный телефон и, набирая на ходу номер, попрощался.

После этого разговора Подорогин, конечно, стал ждать неприятностей. Однако неприятностей — по крайней мере в том виде, в каком он их представлял себе — не последовало. Не последовало ничего вообще. «Случайные» выпадения листков из газет, «неожиданные» уличные находки, «ошибочные» звонки, которыми предварялись задания, — все это прекратилось на корню. Как прекратились и сами задания.
Когда до него дошел смысл «непроисходящего», он поначалу воодушевился. Раз это и есть обещанная правда, решил он, так тому и быть.
Но эйфория вскоре уступила место тревоге.
Жизнь вокруг него будто замерла.
Если прежде немногие протокольные собеседники могли выказывать свою — наигранную ли, искреннюю ли — заинтересованность его персоной, то теперь он был лишен и этой мизерной возможности общения.
Он взялся звонить по телефонным номерам, которые еще мог вспомнить, но не дождался ответа ни по одному. Ему не ответила даже Ирина Аркадьевна. По старым адресам он обнаруживал либо развалины, либо чужаков. Какими наивными представились ему после этого собственные недавние мысли об одиночестве. Чудовищное сумасбродство Уэйкфилда не шло ни в какое сравнение с его положением публичного беспомощного отшельника, от которого, казалось, воротили носы даже бездомные собаки.
Начав снова пить, он теперь проводил большую часть времени в дешевых ресторанах и кафе. Отчего именно в дешевых — ведь у него были деньги, — он не мог сказать. Наверное, оттого что в дорогих он уж точно не интересовал никого, а в дешевых с ним заводили разговор и просто так, скуки ради. Правда, разговоры эти, как правило, не затягивались. После первых же минут общения люди как-то поникали, старались откланяться при удобном случае, словно он говорил на незнакомом языке или от него дурно пахло. Тогда, махнув рукой на собеседников, он стал налегать на спиртное. Его дневная норма быстро достигла двух бутылок водки, и этого «крейсерского» коридора он старался держаться: пить меньше смысла не имело, пить больше было опасно.
Понемногу ему стало казаться, что он смотрит на окружающее с отстраненным зрительским интересом. Перед ним будто крутили кадры старой кинохроники: связи, некогда соединявшие объекты в единую картину, как и сами объекты, были давно утрачены, исчезло все, кроме изображения на пленке. Впрочем, наделять смыслом происходящее он при желании мог бы и сам. Не такое уж и сложное это было дело. Отчего, например, мимолетный взгляд незнакомки у бара не мог послужить сигналом к очередному заданию? Почему бы клюющему носом швейцару не оказаться инструктором? Кто вообще сказал, что задания прекращены? Если стрельба по невидимой цели, похороны и смысл жизни имеют в основе одну и ту же регулярную структуру, то какого черта должно искать ответов на стороне?
Все же водка, в отличие от ненадежных собеседников, была средством миросозидания столь внушительным, сколь и опасным.
Дважды Подорогина били, причем, если первый раз просто начистили физиономию, после того как он положил поперек чьего-то банкетного стола швабру с грязной тряпкой, то во второй раз, при попытке разъяснить компании кавказцев архитектурные аналогии между Кораном и насосной станцией, ему сломали ребро. Одну ночь он пролежал в вытрезвителе прикованным наручниками к кровати без матраца и чуть не задохнулся от хлорки. Воспоминания о другой ночи заточения были не столь отчетливы. Он вообще не был уверен, что провел ее в неволе, зато хорошо помнил обклеенную журнальными вырезками комнату без окон, пахнущий солидолом спирт в электрочайнике, вооруженного автоматом румяного милиционера и байку, которую тот повторял без счета и всякий раз радовался ей как новой: «Возгордилась, сука, к ебеням, разочаровалась в личной жизни, блядь, муж-дети-анкета похуй, левый поворот, пизда, пошла заигрывать со светофорами, а через неделю нате вам — переехали!..» 
В ресторане «Птица» (электрифицированное название уцепилось в памяти из-за погасшей буквы «т»), заведении, занимавшем не то бывший бункер, не то обустроенный бассейн, на дне комнатного аквариума ему привиделся «вымпел». Аквариум находился у туалетной двери, и в одну из ходок в уборную Подорогин, споткнувшись, едва не уронил его. В зале ахнули. Жестом Подорогин остановил кинувшегося на помощь официанта и поправил в пазу на подставке тяжеленный, напоминавший колбу с отбитым горлышком стеклянный пузырь. Прозрачный кирпич с макетом ленинской комнаты возлежал среди водорослей и подобия развалин крепостной стены. Из сопла между классной доской и знаменем била струйка пузырьков. Золотые рыбки висели в воде, открывая и запирая пустые рты. В пятнах тины на поверхности плавал разбухший окурок. Наклонившись к аквариуму, Подорогин уперся руками в колени. Его покачивало. Первое время, как ни странно, он был озадачен не обнаружением макета и не мыслями о том, что все так запросто, без слов возвращается на круги своя, а тем, что рыбки — единственные, если так можно было сказать, из присутствующих — не обратили на случившееся ни малейшего внимания. Он даже пытался поприветствовать их, помахал им пальцами. После чего засучил рукав и под повторный вздох зала, взбаламутив воду, достал «вымпел» из аквариума. Рыбки шарахнулись. Позади Подорогина послышалась возня и звон посуды. Кто-то, схватив его за локоть, стал что-то разъяснять ему, кто-то, хохоча, советовал послать за санитарами. Подорогин молча, не слушая, кивал. В то же время он пытался высвободить локоть, посторониться, сделать так, чтобы ему не мешали рассматривать то, что, едва показавшись из воды, превратилось из макета ленинской комнаты в макет крепостной башни, из вожделенного кирпича с партами и портретами членов Политбюро в заплесневелую шахматную ладью.
— Что это? — спросил он у продолжавшего держать его за руку официанта.
— Что — что? — опешил тот.
— Во-от! — Подорогин потряс макетом башни так возмущенно, будто вытащил его не из аквариума, а из своей тарелки…
На следующее утро, протрезвев, он решил, что, если не хочет окончательно превратиться в Уэйкфилда, то должен вернуться в депо.  В депо,  в ДСП,  в контору,  в точку  — куда угодно.
То есть должен во что бы то ни стало найти настоящий «вымпел».
Его попытки заполучить инструкцию, спровоцировать задание становились не так вызывающи, зато более интенсивны. Особенно после того как он проверил остаток на своем банковском счету. Однако новая тактика ничего не дала. Он искал знаки и сам пытался подавать их, не зная главного — как должны выглядеть эти знаки. Прохаживаясь, как прежде, по какому-нибудь случайному маршруту с газетой под мышкой, он видел себя потерявшим навык музыкантом, что по привычке нажимает клавиши инструмента, но производит вместо мелодии несусветную какофонию. Отброшенная, не расслышанная им в свое время сентенция Леонида Георгиевича о невостребованности теперь аукалась едва ли не приговором, который он осознал лишь после того, как тот был приведен в исполнение.
Мало-помалу его «крейсерский» коридор стал расти, день ото дня отвоевывать у сознания новые головокружительные высоты, пока наконец не перерос в полноценный запой. От этого страшного времени у Подорогина осталось впечатление фосфоресцирующего подземелья, лунного цирка, меблированной пропасти, где он был брошен на самом дне. Однажды среди ночи он очнулся оттого, что кто-то тихо звал его. В спертом воздухе комнаты, точно над верхушкой костра, плавали хлопья пепла. Сперва он решил, что в номер пробралась собака — лохматое хищное существо, позвякивая посудой, рыскало по столу. Но только, в отличие от собаки, существо это передвигалось на задних конечностях. Продолговатая голова скрывалась под наброшенной, подобно платку, скатеркой, концы которой были зажаты в длинных мосластых пальцах разведенных рук. Подорогин собирался бросить в непрошеного гостя бутылкой, как услышал похрюкиванье и увидел толстый, напряженный, словно бич, хвост с раздвоенной кисточкой шерсти на конце…
На другой день он не мог пить ничего, кроме огуречного рассола, и к вечеру позвал проститутку. Девицу он испугал чуть не до смерти, приказав ей не подходить к его кровати, ни в коем случае не гасить свет и не покидать номера, пока не рассветет. Еще через день, когда более или менее мог стоять на ногах, он сменил гостиницу.
То есть он приходил в себя физически. Но чем более силы возвращались к нему, тем меньше он мог совладать с нервами. Прежде заполненная водкой пустота теперь высасывала из него, казалось, самый воздух.
Так он опять бежал в толпу, притворяясь занятым человеком, которому нужно куда-то идти и что-то делать. В справочных вокзалов он дотошно интересовался расписанием поездов и тарифами. Таксистам называл первый пришедший на ум адрес и просил поторапливаться. В кафе нетерпеливо похлопывал по столу, если заказ опаздывал. В магазинах, придирчиво рассчитываясь за ничтожные покупки, почему-то взял привычку коверкать слова на иностранный манер. Однако наиболее простым и надежным средством занять себя, отвлечься от того, что он окрестил синдромом Уэйкфилда,  оказались всякого рода шествия, манифестации. Приткнувшись однажды к такому сборищу, он безвольно, как щепка, пущенная по ручью, шагал по ходу общего движения. По закрытой для транспорта проезжей части струились полосы дорожной разметки и трещины в асфальте. Откуда-то спереди слышались нещадно дробимые уличным эхом призывы в мегафон и такие же прерывистые раскаты марша. Некоторое время спустя, механически отвечая на вопросы случайных попутчиков, делясь с кем спичками, с кем сигаретами, он вдруг подумал, что впервые после инструкторского обещания правды не пытается изображать из себя никого. В утыканной лозунгами гурьбе он являлся частью целого, не прилагая к тому никаких усилий. Здесь было достаточно стоять, когда все стояли, и идти в том направлении, в котором двигались все. Здесь мало кто знал друг друга, но, чтобы поддерживать дружеский разговор, требовалось только кивать и вторить говорящему. Здесь снабжали агитационной литературой, слухами, прогнозами погоды, билетами на очередные мероприятия и даже могли даром накормить. Но самое главное: здесь можно было не интересоваться целью всеобщего движения, а нужно было только знать, что цель эта имеется. Нет, даже более того — интересоваться общей целью здесь являлось чем-то вроде негласного и абсолютного табу. Между собой обсуждали все, что угодно, кроме цели. Для цели  отвлекались лишь тогда, когда требовалось поддержать выбрасываемые в мегафон призывы, потрясти плакатами или освистать оцепление. Удивительно, как любое, пускай самое незначительное событие на одном краю толпы тотчас становилось известно на другом и переживалось на периферии ничуть не менее живо, чем в эпицентре. Это ощущение причастности к целому было в чем-то сродни наркотическому опьянению: пока оно длилось, все остальное казалось неважно, но когда впереди начинал брезжить конец маршрута, приходила тревога. Мучительней всего были последние минуты накануне того, как демонстрация рассыпалась скоплением обычных прохожих. Именно в эти последние минуты манифестанты больше всего задирали милицию и посторонних. В предощущении распада столь очевидного и в то же время иллюзорного, затягивающего, словно кошмар, единства даже самым мирным участникам шествия казалось проще быть разогнанными силой, нежели разойтись подобру.
В общей сложности Подорогин участвовал в пяти или шести таких манифестациях. Но запомнилась ему только последняя, проводившаяся не то в поддержку, не то против реставрации монархии.
На трибуне, сооруженной из поставленных впритык задами грузовиков, он узнал своего давешнего инструктора, полковника ВВС. Шел холодный апрельский дождь. Полковник был в штатском, истово говорил в микрофон и отмахивался от зонта, который кто-то выставлял над ним из-за спины. Смысл его пространной речи сводился к одной фразе — что «несмотря на всю эту советско-имперско-блядскую профанацию, деньги в Швейцарии реальные». Толпа реагировала бурно и с одобрением. Инициативная группа раздавала интересующимся листовки с распечаткой кадров расстрельной пленки и с комментариями. Листовки расхватывали и тут же, под дождем, обсуждали. При этом все дружно возмущались жадности и крючкотворству швейцарцев, но никому и в голову не приходило обратить внимание на то, что распечатки исполнены в цвете, на их безукоризненное полиграфическое качество, и, уж подавно, на то, что на одном из кадров Подорогин целился из дымящегося маузера в наряженного отставным императором режиссера-бородача.
После выступления Подорогин подошел к полковнику за трибуной. Поджав ручку зонта подбородком, тот пытался подкурить сигарету. Подорогин перехватил зонт и поднял его над полковником. Закурив, полковник кивнул кому-то в толпе, взглянул на Подорогина, потом перевел взгляд на зонт. Подорогин опустил голову. Дождевая вода струилась ему за воротник. Поднятая рука с зонтом быстро затекла и начинала дрожать. Дождь усиливался. «Давай, гад», — думал Подорогин, уже сам не зная про что. Так они стояли друг против друга до тех пор, пока полковник не бросил окурок. Ветер трепал самодельный полиэтиленовый навес над трибуной и большой, служивший чем-то вроде кулисы портрет Николая Второго в полный рост. Очередной оратор распекал и клеймил швейцарцев, которые — «одной известной ногой  уже в говне». Мегафонное эхо рикошетом разносилось по улице.
Наконец, пригладив мокрые волосы и откашлявшись в кулак, полковник направился к стоявшей неподалеку от трибуны «Волге». Подорогин пошел следом. Полковник сел на заднее сиденье, оттряс воду с ботинок, подобрал полы плаща и захлопнул за собой дверь. Двигатель «Волги» запустился на холостом ходу. Подорогин продолжал держать зонт над машиной так, будто дождь еще мог намочить полковника. Негромкий скрежет включившейся автомобильной передачи был для него подобен грому небесному. «Волга» медленно тронулась с места. Подорогину показалось, что он начинает проваливаться куда-то заодно с трибуной и со всей улицей. Он облизал с губ воду, опустил зонт и уже хотел идти прочь, как полковник, несмотря на то, что автомобиль продолжал двигаться, кивнул из-за стекла на свободное место рядом с водителем и постучал пальцем по запястью: мало времени.

Зал заседаний в Белом доме на Краснопресненской набережной он узнал час с лишним спустя после того как, поднявшись грязноватым служебным лифтом из подземного этажа на пятый, в числе прочих участников мероприятия был усажен за «доску». Это оказалось место за одним из боковых референтских столиков, так называемых «парт».
Подорогин, перебирая пестревшие красно-зелеными рамками странички шпаргалки, вполуха слушал выступления докладчиков и дожидался своей очереди на трибуну. Журналистов к этому времени попросили очистить помещение. Протокольную съемку вел кто-то из местных, из правительственного аппарата. Изображение без звука подавалось на экраны ноутбуков на столе заседаний и на большой монитор неподалеку от места председателя. Благодаря этому монитору Подорогин и догадался наконец, где и на чьем заседании находится.
Это, наверное, было то же самое, что очнуться после лунатического транса на краю крыши. Глянцевитого, похожего на эпилированного филина пугливо-приветливого толстяка, что председательствовал под двуглавым гербовым орлом на центральной стене, он признал сразу, но как-то походя, безусловным рефлексом телевизионного пользователя, давно свыкшегося с летучими явлениями завсегдатаев эфира в своей гостиной.
Медленно, глоток за глотком, Подорогин осушил стакан теплого нарзана, подобрался на стуле и стал промокать салфеткой лоб. В его сознании будто сходила лавина. Вспоминая лица сидящих за подковообразным, разъятым зубастой кабинетной зеленью столом, он, словно полированные кляксы мозаичного конструктора, сочленял их с кусками другой сцены — когда всех без исключения, в том числе глянцевитого толстяка, перед тем как пустить в зал, их наставляли в предбаннике военные проводники, и все без исключения — в том числе глянцевитый толстяк — покорно и сосредоточенно кивали, сверяясь со своими красно-зелеными шпаргалками.
А несколько минут спустя, подобно грому небесному, динамики разнесли на весь зал голос председательствующего, приглашавшего «нашего, думаю, Василь Василича» на трибуну для доклада.
Подорогин замешкался, привстав. «Почему „нашего“, думаю» —  подумал он, налил себе еще стакан нарзану, отставил его, расплескав, взял и отложил шпаргалку. В зале воцарилась такая тишина, что когда чье-то случайно оброненное перо с дробным стуком покатилось по столешнице, этот мизерный звук вызвал всеобщий вздох неудовольствия.
Глянцевитый толстяк потер ладонью маслянистую шею, повторил приглашение и посмотрел на трибуну, как будто удивляясь тому, что она до сих пор пустует. Подорогин увидел себя в профиль на мониторе, сдвинул стул и неуверенно, в два приема встал. Пачку листов он держал в отведенной руке, как держат оружие или улику. На него смотрели отовсюду. Те, кто не смотрели на него, пялились на мониторы своих ноутбуков. В чьем-то кармане ворковала сотка.
Подорогин так и не уяснил для себя, почему решил идти не на трибуну, а поскорее прочь из зала, обратно в предбанник. Это решение как будто не принадлежало ему. Он всего лишь подумал, что не в состоянии прочесть доклад перед этими внимательными людьми точно так же, как не в состоянии выпрыгнуть в окно или удариться с разбегу лицом о стену.
В предбаннике его ждал одетый лейтенантом полковник.
Подорогин перевел дух, отдал свернутую трубкой шпаргалку и скользнул взглядом по другим инструкторам, которые сгрудились у вынесенного монитора. Странно, что, в отличие от своего безголосого близнеца в зале заседания, монитор этот передавал звук, и было, например, прекрасно слышно, как толстяк приглашает для зачитывания доклада о каких-то похоронных новациях министра обороны.
Полковник молча взял у Подорогина шпаргалку и переминался с каблуков на носки. В ожидании головомойки Подорогин равнодушно смотрел, как все крепче продолжают скручиваться листы. Однако разноса не последовало. Полковник прихлопнул себя шпаргалкой по ноге и коротким кивком дал знак идти за ним.
Узкая дверь с трафаретным заглавием «ПК» неподалеку от лифта скрывала не нишу пожарного крана, а тесную каморку, заставленную страшноватого вида отработанной оргтехникой. Невнятно матерясь и путаясь в хламе и паутине, полковник осторожно вытащил откуда-то из ближнего угла пыльный сверток, оттеснил Подорогина и попятился обратно в коридор. Пыльный сверток оказался ссохшейся упаковкой из-под картриджа для ксерокса «Кэнон».
Свою ношу полковник держал на руках так бережно, как сапер держит неразорвавшуюся мину. Подорогин хотел взять коробку, так как дверь открывалась вовнутрь, ногой ее было не захлопнуть, однако полковник, отступив еще на шаг, протянул коробку в направлении дверного проема, сделал глубокий вдох и длинно, как дуют на торт со свечками, подул на нее. Внутрь каморки влетело густое облако пыли. Полковник перевернул коробку вверх дном, дунул еще раз, подождал, пока разойдется пыль, помахал перед собой ладонью, закрыл дверь и наконец обернулся к Подорогину.
— Не поверишь, Василич: закладка одна тыща девятьсот восемьдесят восьмого гэ. Оба штурма пережила… Пугу  с Ебаном…  — Полковник приподнял коробку до уровня глаз и восхищенно осмотрел ее с боков. Свернутый доклад торчал у него из-под вздувшегося погона, лоб пересекала грязная черта. — Как все у тебя получается — ума не приложу.
— Что? — спросил Подорогин.
Вместо ответа полковник вручил ему коробку:
— Инструкции внутри…
Внутри, помимо инструкций, находился утопленный в формалине макет ленинской комнаты. Все было как обычно — знамя, члены Политбюро ЦК КПСССР, запах. Отличие «закладки» от всех предыдущих «вымпелов» заключалось в том, что один ряд столов со стульями отсутствовал и на его месте, если соответствующим образом наклонять коробочку, передвигалась от стены к стене крошечная модель танка Т-72: спереди она упиралась дулом в классную доску, сзади — крыльями в накладную дверь.
Затем, как обломки всего этого поглотил мусоропровод, Подорогин заперся в душевой гостиничного номера, пустил воду, подставил под струю затылок и методично, почти не сознавая того, что делает, бил открытой ладонью по стене. Так он столкнул с полки кусок мыла, на котором тотчас и поскользнулся. Равновесие ему удалось удержать, лишь со всего размаху ударившись о стену локтем. Он обхватил локоть и сел на дно. В предплечье от места контузии к кисти как будто протянулись электрические разряды. Подорогин сжал и разжал пальцы, потом закрылся руками, набрал полную грудь воздуха и замер, не дыша…

В мае, в ночь на полное лунное затмение, его командировали куда-то в среднюю полосу. На инструктаже перед вылетом сообщили только, что задание «особого грифа», все дальнейшие указания он получит «на земле». Подорогин, взявший за правило обходиться с инструкторами без вопросов и лишних слов, промолчал.
Летел он с пересадкой. Сначала обычным аэрофлотовским рейсом, потом — с какого-то военного аэродрома, до которого добирался на попутке — разболтанным грохочущим кукурузником. Из опознавательных знаков на фюзеляже Ан-2 имелся только полузатертый номер «04». Все несущие поверхности, от двойного крыла до хвоста и рулей высоты, были отшлифованы так, будто самолет летал не в обычную погоду, а сквозь песчаные бури и облака вулканического пепла. В тесном салоне стояли автобусные сиденья и была разбросана солома.
В уездном аэропорту, отчаявшись дождаться встречающих, Подорогин постучался в комнату милиции и был на весь зал обруган дежурным старшиной. В буфете за бутылку воды с него почему-то потребовали доллары — и непременно «свежими», не старше девяносто девятого года — при этом часть сдачи дали в жеваных фунтах, часть в целковых и обсчитали рублей на сто пятьдесят. Вода оказалась с просроченной датой годности. Подорогин оставил нетронутую бутылку на столике.

На привокзальной площади его тотчас обступили нищие, загалдели вразнобой, толкаясь и хватая за одежду. Громогласной матерной репликой «христарадников» разогнал дворник, по виду ничем, кроме фартука, от них не отличавшийся. Подорогин вернулся в зал ожидания и было сунулся в закругленное, формы суфлерской будки, окошко кассы, но замер с выставленным согнутым пальцем: окошко было заложено кирпичом и закрашено синим маслом. Вокзал пропах гнилым деревом, землей, прокисшим потом. Люди спали в допотопных фанерных креслах и вповалку на полу. Хищные тощие кошки обнюхивали ноги вынужденных постояльцев, небогатый пассажирский скарб. Подорогин включил сотовый телефон и, точно с лампадой в темноте, прогулялся с ним в приподнятой руке от стены к стене — шкала-«антеннка» зоны приема так и не появилась. Погодя он снова вышел на площадь.
Нищие, как вокруг костра, расселись по бортику сухого фонтана вокруг гипсовой фигуры без рук. На голове фигуры шумно трепетал полиэтиленовый пакет, лицо было сколото по самые уши. Тренькала балалайка. Поодаль фонтана стояла телега с запряженной лошадью.
Стараясь не показываться на свету, Подорогин пробрался на пустую стоянку такси, большую часть пути он при этом сделал в привокзальном парке, густо провонявшем дерьмом и помоями. Возле разбитой будки-справочной, кое-как очистив подошвы о камень и чувствуя, что начинает выходить из себя, он закурил.
На черном столбе под расписанной шашечками доской качалась мутная лампочка под абажуром. В разрывах туч появлялась и пропадала луна — в полете, посматривая в иллюминатор, Подорогин запомнил ее ослепительной серебряной монетой с битым рельефом на аверсе, теперь, когда с правого края на нее наползала тьма, она пожелтела и сморщилась, как сухофрукт.
— Василий, что ль?
Подорогин едва не выронил сигарету. В последнее время он привык к окликам из-за спины, однако сейчас позади него был голый, набитый прошлогодней листвой парк. Стряхнув пепел, он обернулся.
Между деревьями, шагах в десяти от будки, стоял коренастый человек в распахнутой фуфайке и вымазанных рыжей глиной кирзачах. Фуфайку и сапоги выдергивало из темноты в такт раскачиванью лампочки, лица свет не достигал.
Не отвечая, но и не отводя глаз от незнакомца, Подорогин затянулся сигаретой. После полуторачасового пребывания в грохочущем чреве кукурузника у него до сих пор были заложены уши и что-то трепетало за грудиной, он отходил от полета, словно от контузии.
— Так что ж — Василий? — уточнил незнакомец.
Подорогин щелчком отбросил окурок.
— Василий… Воды тут где-нибудь можно найти?
— А в машине и можно, — сразу засуетился человек, выдвигаясь на свет и шаря себя по карманам фуфайки. — Жду-жду его, а является, и ни бельмеса, здрасьте, угодники… — Он сунул в рот мятую папиросу, с треском поджег ее, озарив ввалившиеся небритые щеки, пышные усы и беспокойные глаза под косматыми бровями, махнул рукой на небо. — Пошли уж, коли Василий. Рядышком тут.
В «газике», припаркованном в заросшей обвалившейся траншее за бетонным постаментом с остатками надписи «Добро пожаловать», незнакомец угостил Подорогина хлебным квасом из пластмассовой канистры и назвался Харитоном Савеличем. Напившись, Подорогин сплюнул навязшую на языке тюрю с рыбьей чешуей.
Харитон Савелич завел мотор, бегло перекрестился, и «газик», пробуксовав, вскарабкался на дорогу.
— Казенный? — спросил Подорогин.
— Ась? — не расслышал Харитон Савелич.
— Машина твоя, говорю?
— Шутишь! — расхохотался Харитон Савелич, налегая на руль.
Через несколько сот метров от привокзальной площади дорога, точно иссякающий поток, стала пропадать, расходиться в избитой земле, и если до этого Харитон Савелич лавировал между рытвинами, стараясь держаться асфальта, то теперь так же прилежно объезжал уцелевшие асфальтовые острова — впрочем, скоро исчезли и острова. В обе стороны от «газика» разлеглась унылая необитаемая степь. Вспыхивающий под облаками одинокий габаритный уголек самолета был похож на огонь маяка. Несколько раз в свете фар мелькали зайцы.
— Далеко ехать? — Подорогин зябко потер предплечья.
Харитон Савелич бубнил невнятный мотив.
— Далеко ехать?! — повторил Подорогин.
— Да по-разному то ж! — опять захохотал Харитон Савелич.
— Это как?
— Да откедова мне знать? Как бог на душу положит, так и дойтить. Ты вот, небось, на службу тоже не по одной стежке всяко бегашь.
Автомобиль трясло на ухабах. С худого брезентового потолка сеялась пыль и мелкая шелуха. Подорогин, не спавший ночь, ерзал в неудобном кресле и, борясь с дремотой, отчаянно зевал в поднятый воротник ветровки.
В который раз вспоминая свою детскую потеху — «забывать» обратную дорогу из незнакомого места, — он думал о ней, как о нелепом воплотившемся прозрении. В последнее время память все чаще выносила его не к дочкам, а в собственное детство. Причиной этих путаных провалов он считал то, что именно в последнее время по-настоящему, безоговорочно состоялся его уход из семьи. И все чаще, когда он думал о семье, вспоминался ему тот неслышный, однако до сих пор отдававшийся холодом под ложечкой щелчок на пресс-конференции в гостинице, когда что-то словно бы выключилось, погасло в нем.
От тряски его все-таки сморило, он заснул.
Салон «газика» ему погрезился вагоном метро, где он был на месте машиниста и управлял поездом, будто обычным автомобилем. Рельсы стелились под колеса не по проложенному пути, а в согласии с его, Подорогина, волей. Подземный туннель летел из кромешной тьмы в точности по тому случайному курсу, по которому он направлял состав. Правда, чем дольше он вел поезд, тем меньше мог уразуметь, что  и чем  управляет на самом деле: настолько ли сильна была его воля, чтоб изменять направление пути, или наоборот — путь управлял его волей, заставляя поворачивать руль не по прихоти, но именно тогда, когда являлась нужда сворачивать.
Он очнулся от тишины, которая — это было последним впечатлением кошмара — оказалась началом падения в пропасть, в ничто.
«Газик» стоял, накренившись правым бортом в рытвину. В неверном — то притухающем, то разгорающемся вновь — свете фар виднелась сплошная стена деревьев. Место водителя пустовало.
Подорогин потер глаза и выбрался наружу.
Заросшая грунтовая дорога выныривала из неосвещенных дебрей позади «газика» и ныряла в освещенные впереди. Харитона Савелича и след простыл.
Подорогин обошел машину, привалился к водительской двери и закурил.
Ему требовалось подчас немало времени, чтобы сбросить морок сна. Иной раз он мог переживать сновидение, как тяжелую обиду, подолгу не находил себе места после того, как проснулся. При всем при этом в сновидения, ни в вещие, ни в те, о которых рассуждала наука, он не верил и был согласен разве что со Штирлицем, называвшим их «послевкусием бездны» — не тем, что дурманит сознание во время сна, а фальшивым конспектом, наспех скроенной ширмой, которой отгораживается бездна от человека в то мгновенье, когда он приходит в себя.
Где-то в дебрях кричала ночная птица.
Бросив окурок, Подорогин прошелся вдоль борта «газика». В воздухе стоял терпкий вкус какого-то зацветающего куста. Под ногами трещал валежник. Если Харитон Савелич решил уединиться в лесу по естественной надобности, его было бы слышно даже на большом расстоянии. Да и времени с тех пор как очнулся Подорогин, прошло достаточно, чтобы справить любую естественную надобность. В верхушках деревьев гулял ветер.
Подорогин поджег новую сигарету, но опустил ее и разогнал рукой дым: позади «газика» дорогу перекрывал старый шлагбаум. Опорные деревянные столбы рассохлись и почернели. С просевшей сучковатой перекладины по всей ее длине, точно спутавшиеся волосы, свешивались мертвые вьюны и паутина.
Светя зажигалкой, Подорогин осмотрел толстую ржавую проволоку, которой «легкий» конец перекладины был прикручен к рогатине на столбе. То есть проехать шлагбаум, не разрушив его, «газик» не мог. Объехать тоже — лес подступал с обеих сторон к столбам почти вплотную.
Подорогин усмехнулся: если бы что-нибудь подобное произошло полгода назад, он, верно, перелопатил бы все дебри окрест в поисках водителя и ответа на то, как такое могло случиться. Он и сейчас было взялся вычислять возможность разворота машины на просеке метров четырех в ширину, но только махнул рукой.
«Как — багаж», — подумал он, садясь за руль.
По лесной дороге «газик» двигался на удивление мягко. Лежалая трава, листья и трухлявые сучья скрадывали кочки. Отросшие лапы елей шлепались в ветровое стекло, терлись о брезентовые борта и крышу. Однако, не сделав и километра, машина вдруг заклевала носом, двигатель чихнул и заглох. Подорогин взглянул на датчик уровня топлива, выплюнул сигарету и обмяк в кресле.
Среди промасленной ветоши и газет в багажнике обнаружилась только пластмассовая канистра с квасом.
— Мудак, — сказал Подорогин в темноту.
Обыскав салон, он взял из бардачка мегалайтовский фонарик, а из-под водительского сиденья короткий пожарный топор.
До первого изгиба дороги он шел в свете фар. За поворотом тьма опускалась, будто занавес, хоть глаз выколи.
Перехватив удобней топор, Подорогин зажег фонарик. Бог весть с чего путь от машины до поворота представился ему не пешей прогулкой, а погружением на глубину, сходство с водой усиливала пыль и паутинки, игравшие в коротком ксеноновом луче. Чтобы иметь хоть какое-то представление о пройденном расстоянии, он старался не сбиваться с шага и поглядывал на часы.
Через двадцать минут дорога поднималась к железнодорожной насыпи. По ту сторону полотна вставала сплошная чаща.
Двухколейный путь, судя по буйной растительности между шпалами, давно не использовался. На телеграфном столбе, точно забытая шапка на вешалке, громоздилось покосившееся гнездо. Подорогин поглядел направо и налево и без раздумий пошел влево — в ту сторону, в которую и сворачивала лесная дорога, прежде чем слиться с насыпью, раствориться в ней. На ходу он то и дело был вынужден встряхиваться, сгоняя дремоту.
Хвост товарняка на левой колее показался вдруг, как будто вырос из-под земли. Это был рефрижераторный состав. В открытые створчатые двери виднелись какие-то спекшиеся черные груды, несло прелью. Ржавые колесные тележки проросли бурьяном. Обходя в ложбине между путями всё те же черные груды, развалившиеся ящики и россыпи арматуры, Подорогин насчитал пятнадцать вагонов. Вместо локомотива к голове поезда почему-то была приставлена полуразобранная автодрезина. В нескольких метрах перед дрезиной поперек рельсов лежал громадный швартовный кнехт. Лунный свет от землистого тона помалу смещался к красному, и когда вагоны с дрезиной наконец остались позади, Подорогин уже не мог с уверенностью сказать, видел он поезд или снова — кошмар.
Лес вскоре стал пятиться от насыпи, с тем ощутимо пошла на убыль и сама насыпь, пока не сровнялась с землей. Потом от обеих колей ответвлялись еще по одной, эти новые, делясь, как по цепной реакции, прирастая семафорами и столбами, образовывали в перспективе нечто вроде застывшего под луной исполосованного катка. Подорогин замедлил шаг и встал: ни одного огонька. Повсюду на путях чернели силуэты локомотивов и вагонных сцепов. Навес над единственной платформой покосился. За сетчатым забором депо в беспорядке росли молодые березы и сосны. Ни свистков маневровых буксиров, ни грохота буферов, ни аукающихся объявлений диспетчеров — звуков, по которым железнодорожная станция угадывается в ночи издалека, — не слышалось вокруг. Лишь ветер гудел в проводах контактной сети.
Пытаясь собраться с мыслями, Подорогин закурил.
Топор и фонарик он сгреб в кулак, сигарету ко рту подносил в горсти, концом вниз, заслоняя от ветра. Каток, рассеянно думал он, и только, ничего другого просто на ум не шло, — каток…
Окольными путями, пригибаясь, точно диверсант, он затем добрался до платформы с покосившимся навесом и негромко — раз, и, подождав немного, снова — постучался в диспетчерскую будку. Ответом была тишина. Подорогин толкнул дверь и включил фонарик.
На лежанке по левую руку был брошен овчинный тулуп, справа, на столе с микрофоном на ножке стоял закопченный чайник. Старинные ходики тикали на облезлой стене против двери. Помещение имело обжитой и вместе с тем какой-то тревожный, потусторонний вид. Как аквариум, из которого ушла вода. От чайника еще пахло густым, не прогорклым дымом костра, по висящим на одном уровне гирькам-шишечкам можно было заключить, что заводили часы не раньше полудня, и все-таки при беглом взгляде на комнату являлось странное чувство, что, хотя покинули ее недавно, но покинули с тем, чтобы уже никогда сюда не вернуться.
Подорогин оставил дверь открытой, сошел с платформы, на ходу оглянулся на будку и погасил фонарик. В длину станция имела около полукилометра, в ширину метров сто. Даже в лунной полумгле было хорошо видно, как запущено и захламлено все это пространство.
В какой-то момент он понял, что идет, склонив голову, стараясь глядеть только под ноги. Его не покидало ощущение двойственности, ускользающей изменчивости окружающего. Что станция давно заброшена, в этом не было сомнений, в то же время нечто неуловимое, обитающее как будто на самых закраинах зрения, сопротивлялось столь очевидному впечатлению, точно соринка в глазу — и не забыть про нее, и не достать.
Миновав на отшибе в тупике сцепку из трех пассажирских, явно дореволюционной постройки, вагонов с одноосными тележками, Подорогин сошел с насыпи на тянувшуюся вдоль кювета тропу, отсчитал сто шагов и оглянулся опять.
«Каток, — повторил он про себя. — Точно».
Колеи лучились отраженным светом луны. Издали это походило и на изрезанный полозьями лед, и на паутину под солнцем. Однако чем могли быть отполированы рельсы, если большинство находившихся на путях паровозов и вагонов — стоявших набекрень, полуразрушенных, намертво схваченных снизу чертополохом и ржавчиной — были давным-давно не на ходу?
Подорогин услышал вблизи методичное негромкое пощелкиванье, и не сразу, а словно прислушивался к себе с большого расстояния, догадался, что так на фонарике щелкает выключатель-ползунок. Большим пальцем, сам не чувствуя того, он гонял ползунок вверх-вниз в пазу. Мертвенный голубой луч выхватывал из-под ног такой же безжизненный синеватый грунт и камни.
Подорогин сунул фонарик в карман и двинулся дальше по тропе.
В примыкавших к лесу заболоченных низинах собирался туман. Была половина шестого, но казалось, что еще стоит глубокая ночь. Облачность разнесло, в усыпанном звездами небе, тронутая по краю тенью с сизовато-красной, цвета нарыва, каймой, пучилась ущербная луна. Тропинка понемногу сползала в раскисший кювет, под ногами начинало чавкать, и вскоре Подорогин был вынужден вернуться на пути. От недосыпа и курения натощак в голове у него как будто тоже поднимался туман — плотный, приливавший болью к вискам, застилавший глаза. Дважды, спотыкаясь между шпалами, он только чудом оставался на ногах, а на третий раз, взмахнув рукой, упустил в темноту топорик.
На излете затяжного, почти в километр, поворота дорога сходилась в колею и ныряла в туннель под отлогой, почти невидимой в темноте горой. Встав у высокого, сложенного полукруглой аркой портала, Подорогин посветил внутрь. Ему удалось рассмотреть только спекшийся щебень насыпи да жирную трещину на сводчатом потолке. Рельсы уходили в кромешную тьму. Подорогин поднял с насыпи камень и бросил его вдоль пути. Донесся короткий дробный звук падения. Тока воздуха не чувствовалось, огонек зажигалки горел под аркой, словно под стеклом керосинки — туннель был тупиковым, либо имел капитальное перекрытие. Минуту-другую Подорогин стоял в нерешительности, разминая шею и осматриваясь, затем оправил куртку, зажег фонарик, громко, как будто готовился опрокинуть рюмку, выдохнул и со словами: «мы едем, едем, едем…», — двинулся в туннель.
Через несколько шагов температура падала до того резко, что у него заслезились глаза. Именно тут, а не под аркой, пролегала настоящая граница между поверхностью и подземельем. И так же вдруг, как похолодало, изменились — словно переключились — и запахи: с пряной и сырой весенней разнотравицы на грибную затхлость склепа. Промозглый холод пробирал до костей. Подорогин застегнул молнию куртки по ворот и сунул свободную руку в карман. Чтобы одолеть озноб, этого, однако, оказалось недостаточно, он был вынужден прибавить шаг. Луч фонарика плясал по цементным стенам со змеящимися связками кабелей, перескакивал на ржавые, кое-где покрытые мхом рельсы, поджигал ледяными брызгами плесень на шпалах. Между стенами и насыпью тянулся кювет со стоялой водой и грязью. Звук шагов столь причудливо отражался от потолка, что казалось, будто по нему тоже идет кто-то, и Подорогин то и дело вскидывал голову. Через каждые десять-двенадцать метров на правой стене появлялись крупные, нарисованные известью стрелки, которые указывали направление внутрь туннеля. Точно такими же стрелками, но только повернутыми остриями к выходу, была размечена противоположная глухая стена. Справа Подорогин дважды миновал приваренные к косякам железные двери — у первой в щель между рамой и стеной можно было рассмотреть развороченный, точно взрывом, трансформатор, из-за второй доносился гулкий, как из бочки, плеск воды. Чем дальше от входа, тем гуще покрывался потолок трещинами и грибком, и тем чаще Подорогин был вынужден обходить вывалившиеся из свода куски бетона. Проводка ламп заросла каким-то растением, свисавшим местами до самой земли. Темнота нехотя, толчками пятилась перед рассеянным лучом.
Интересно, — думал Подорогин, чувствуя, что надо чем-то занять себя, отвлечься от монотонного мельтешения шпал и стрелок, — надолго ли хватит фонарика? Случайный, выскочивший почти наобум вопрос этот ни с того ни с сего оказался не праздным — длина туннеля была ему неизвестна.
«Так, — сказал он, сбавляя поневоле шаг. — Так». Он остановился и погасил фонарик. В темноте стали видны лишь фосфоресцирующие багровые пятна перед глазами. «Так», — повторил он, закрывая и открывая глаза. На ум явилась снятая инфракрасной камерой сценка из развлекательной программы: человек, шаря перед собой руками, входит в просторное, заполненное притихшими статистами помещение…
Вместо обычной лампы накаливания фонарик имел ксеноновые диоды. Подорогин откуда-то слышал, что от обычных щелочных батареек такие диоды могут давать непрерывный свет несколько суток. Проблема заключалась в том, что он понятия не имел, насколько свежи батарейки. Он услышал, как громко он дышит, и как на шум его дыхания с чуть уловимым запозданием наслаивается посторонний, паразитный ритм, похожий на эхо. «Вода, — подумал он, — эхо водопада из-за двери». Однако дверь, из-за которой доносился плеск, осталась далеко позади. Он обмер, прислушиваясь, а секунду спустя сердце его ухнуло вниз и колотящимся поплавком всплыло поперек горла: он понял, что во тьме перед ним кто-то есть. Буквально в двух-трех шагах, рукой дотянуться. Это было не наваждение, но абсолютная, крепнущая от секунды к секунде уверенность. В темноте перед ним находился кто-то, кто, стараясь не выдать своего присутствия, дышал с ним в унисон. Вот оно как, подумал Подорогин, боясь пошевелиться, даже сглотнуть слюну, и представляя себя большой плоской мишенью. Включить фонарик и обнаружить того, кто сейчас стоял перед ним, значило одно из двух: лишиться либо рассудка, либо жизни.
Так, без света, прошло несколько томительных минут.
Наконец, готовясь не то получить удар в лоб, не то провалиться сквозь землю, стиснув зубы, Подорогин с вытянутой рукой сделал три шага вслепую и только после этого, встав и переведя дух, решился снова включить фонарик.
Метрах в пяти от него на колее стоял пассажирский вагон, причем стоял только задней тележкой — передняя часть его наполовину сошла с пути, зарылась колесами в кювет и почти сомкнулась со стеной. С этой стороны насыпи было не пробраться. Второй вагон лежал на рельсах прогнутым днищем, слегка наискось. В пустые окна виднелись перекошенные двери купе, какие-то покореженные балки и штанги. Третий вагон задирался дальним концом под самый свод и, будто рюха, стоял на четвертом, который опрокинулся набок и застыл поперек туннеля — энергия крушения была такова, что более чем двадцатиметровый железный корпус в узком бетонном стволе согнуло, как пивную пробку. По следу на стенах было видно, что тащило его метров пятьдесят. Оба тамбура разорвало. Подорогин подумал, что вагон намертво запер туннель, однако слева между стеной и мочалоподобной культей кузова обнаружился лаз.
Внутри опрокинутого вагона он думал увидеть разложившиеся трупы, но увидел только рассыпавшийся уголь. Из прорех в продавленной стене, которая теперь сделалась потолком, свисали провода и клочья обшивки. Над щелью репродуктора болталась иконка глянцевой бумаги. Подтянувшись на руках, Подорогин вылез в окно и спрыгнул на другой стороне. Следующий вагон оказался последним и, как и первый, был сбит с колеи только одной тележкой. Еще через несколько десятков метров туннель делился надвое. Подорогин встал на самой развилке, у сужавшейся до ширины ладони бугристой бетонной кромки. Жерла расходившихся коридоров напоминали пустые окуляры.
Он свернул вправо и почти сразу угодил в маслянистую жижу. Жижа затопила коридор от стены до стены и, очевидно, когда-то вытекла из цистерны, чей пушистый от грязи силуэт виднелся неподалеку на рельсах. Чертыхаясь, Подорогин пошел обратно. Левая ветка была свободна и даже как-будто подметена, однако и по ней он шел неуверенно, отирая подошвы о шпалы, в любую минуту готовый повернуть назад.
Шут с вами, думал он, подкуривая на ходу последнюю сигарету. Ходите хоть на головах. Заставить меня наложить в штаны — ради бога, а вот рехнуться — черта с два. Рехнуться — черта с два.
Так он шел еще около часа. То есть прошел не менее трех километров.
После чего железная дорога обрывалась.
Это было похоже на разлезшийся конец веревки: сначала разобранные рельсы лежали почти впритык друг к другу, но расстояние между ними увеличивалось, редеющие шпалы гармошкой съезжали то к одному, то к другому кювету, затем рассыпались, как спички, насыпь мельчала, пока под подошвами не скрипнули последние камешки и не оголился цементный пол.
Подорогин потоптался, точно пробуя бетон на прочность, с понимающей улыбкой прошелся от стены к стене — ему показалось, что пролет туннеля несколько расширился и свод стал набирать высоту, — сказал: «Хорошо», — и как ни в чем не бывало направился дальше. Не обращай внимания, говорил он про себя, разминая кулак и повторяя внезапно понравившееся: пусть ходят хоть на головах. Если они так умеют со скотомогильниками, пусть ходят хоть на головах.
То и дело у него вдруг возникал гул в висках, он начинал задыхаться, то есть ловил себя на том, что идет чересчур быстро, едва не бежит, и был вынужден придерживать шаг, даже устраивать передышки.
В одну из таких остановок заморгал и померк фонарик.
— Хорошо, — отозвался Подорогин все с той же улыбкой понимания, сунул фонарик в карман и достал зажигалку. — Черт с вами.
«Ронсон» он поджигал на ходу через каждые пять-шесть метров и не более чем на секунду, поднимая высоко над головой. Так экономилось горючее, не раскалялось сопло и он успевал рассмотреть набросанное газовым светляком расстояние на цементной поверхности — до следующей вспышки. Стен и потолка тусклый свет зажигалки не достигал, отчего возникало странное, фантастическое впечатление, будто его притягивает книзу. Это, от поджига к поджигу, толкало Подорогина к мыслям о каких-то космических несообразностях, связанных со светом. Исподволь усыпляемый чередованиями света и тьмы, он вспоминал о черных дырах, о том немногом, что знал из детской «Энциклопедии чудес», которую листал вместе с дочками: свет был неспособен прорваться за границы черной дыры, и путь космонавта, если б тот задался целью проникнуть в такую дыру, растянулся бы до бесконечности, время остановилось бы для него. Подорогин вообразил сейчас таким космонавтом себя. Однако падающим не в бездну черной дыры, а куда-то в глубь собственного тела, — представил сначала в полный рост, затем уменьшенным вдвое, втрое, и наконец обращенным в точку, которая исчезает из вида. Гагарин, усмехнулся он. Залитый стеклом скафандр под саркофагом — вот какой ты на самом деле звездоплаватель. Все-таки сопоставление с падающим космонавтом дразнило его. И если допустимо было всерьез оценивать подобные картины душевного омертвения, то началось оно не только что. Даже не полгода назад. Когда именно, Подорогин не мог сказать. Может быть, вместе с разводом. Может быть, в армии, когда дуло беловского автомата ходило против его лба. А может быть, и куда раньше, в шестом классе, когда он блевал на школьном дворе после показательного аутодафе, учиненного несчастной бездомной кошке — при этом кто другой из его подручных, таких же розоволобых балбесов, партизан-иезуитов, хоть бы носом повел. У Штирлица была алюминиевая полоска с датой похорон его спортивной карьеры. У него же и даты никакой не было. Был только неслышный щелчок под ложечкой на пресс-конференции в гостинице — только щелчок.
Собираясь закурить, он пошарил себя по карманам, но вспомнил, что сигарет тоже нет, остановился, переложил горячую зажигалку из руки в руку и повторил: только щелчок. Шифрограмма от исчезающего героя микрокосма. Точка. То ли знак препинания, то ли звук приземления.
Помалу он замедлял шаг, однако, начиная грезить наяву, был уверен, что, наоборот, идет быстро и уверенно, что светить зажигалкой нет нужды так часто, да и вообще нет в ней нужды, потому что впереди брезжит свет и до выхода рукой подать. Ему стал мерещиться солнечный берег, шумная, пахнущая водорослями вода, крики чаек, вереницы следов на песке и кто-то идущий рядом, чья тень маячила на песке неподалеку и чей палаческий басок втолковывал ему что-то о разнице между черными дырами и белыми пятнами.
Все это исчезло после того, как он с грохотом запнулся обо что-то в темноте и рухнул на бетон. Придя в себя, он не увидел солнечного берега, а только горящие пятна перед глазами. Он нащупал упавшую зажигалку, чиркнул кремнем, и понял, что споткнулся о деревянный ящик. Вернее, это была разломанная, серая от времени тара для авиабомбы. С загнутыми жестяными скобами на концах брусьев, ржавыми гвоздями и облупившимися буквами масляной маркировки. Подорогин сунул зажигалку в карман и отряхнул рукава. От усталости у него уже мутилось в голове. Руки и ноги были как свинцовые. Под ушибленной и оцарапанной ладонью, которой он упирался в пол, ему чудилась раскаленная жаровня. Был велик соблазн прилечь на эту горячую поверхность, погрузиться в нее с закрытыми глазами, но, перемогая сонливость, он опять поднялся на ноги, достал зажигалку и щелкнул кремнем. По ощутимо сдавшему, чуть более горошины, и посиневшему, как от холода, огоньку было видно, что газ на исходе, вот-вот иссякнет. Тогда, еще не вполне соображая, что делает, Подорогин поднес зажигалку к разломанной таре…
Сухие, грубого распила, сплошь покрытые заусенцами и хорошо щепавшиеся на обломах доски занялись легко. Пахнуло горьким дымом. Подорогин дождался, пока разгорится лучина, и набросал на нее мелких огрызков дерева. Наиболее крупные куски он составил сверху подобием конуса. Побеги огня быстро множились и росли, и вскоре ему пришлось попятиться от жара. Вверх полетели снопы красно-желтых искр. Темнота раздалась. Неподалеку Подорогин нашел еще две разломанные тары и перетащил их к костру. Возня с дровами увлекла его, а веселый трескучий огонь, ослепив, отогнал тяжелые мысли. На время Подорогин и вовсе забыл думать, где находится. Он смотрел на пламя и смаргивал набегавшие от дыма слезы. Он вспоминал чадные, наполовину сложенные из автомобильных покрышек костры пионерских вечерен и знойные кострища, где на следующее утро можно было печь яблоки. Странно, что наравне с этим прожитым в памяти вставало прочитанное и что лишь чуть более размытой, чем собственные языческие бдения, ему виделась сценка из какого-то рассказа, в котором студент грезил у костра об отречении апостола Петра и о связи времен. Сам Подорогин, хотя и крещеный, Библии не читал, а про святого Петра знал только то, что, прежде чем стать апостолом и первым римским папой, тот был рыбаком. И вот через этот студенческий костер и Петра его снова вынесло к сожженной на школьном дворе кошке. Он плюнул, подложил в огонь досок и стал прохаживаться взад-вперед. Темнота будто тянулась к нему под ноги, касалась подошв его же собственной тенью. Так он обнаружил, что видит только цементный пол, но не видит ни стен, ни потолка туннеля. Он решил, что огонь слепит его, сделал несколько шагов в направлении левой стены, но, осмотревшись, опять не увидел ничего, кроме цементной поверхности и своей пляшущей тени на ней. Тогда он продвинулся еще метров на сто, так что уже с трудом мог различить собственный торс, и посветил «ронсоном». Ни стены, ни потолка он не увидел все равно. Он обернулся на свет костра, который сейчас был размером с огонек зажигалки, и, стараясь унять дрожь в руке, с силой огладил затылок. На большом расстоянии костер не столько завораживал и пробуждал мечтательную задумчивость, сколько вгонял в уныние, в безотчетный страх. Подорогин решил даже, что было бы лучше, если б его и вовсе сейчас не было видно, ведь если темнота скрывала бездну, то костер, подобно маяку, лишь оттенял ее. Он чесал затылок до тех пор, пока не увидел — или ему только показалось, — что огонь начинает угасать. И в ту же секунду, будто ребенок, испугавшийся потерять из виду родителей, он бросился со всех ног обратно. Костер не угасал, скорее разрастался, тем не менее Подорогин набросал еще дров в огонь и, переводя дух, вновь стал прохаживаться вдоль него.
Оглядываясь мимоходом на огонь, он прикидывал, что досок хватит еще на час, не больше. Того, что будет по истечении этого часа, когда от костра останутся тлеющие угли, он не знал. Он с замиранием сердца представлял, как окажется в полной темноте, вместе с тем в нем поселялась странная неколебимая уверенность в том, что ровно так же не хочет он и полного освещения. Тьма хотя бы сохраняла надежду — которая хорошо чувствовала себя у пламени костра, — но как быть, если при солнечном свете открылась бы все та же бесконечная, уходящая за горизонт бетонная поверхность? Он вспомнил, как в начале года, на точке  — сначала с Ахломовым, затем с Фредом, — закрывая глаза, продолжал видеть  под действием наркотика, и подумал про настоящего слепого: что, если бы в один прекрасный день тот прозрел и обнаружил вокруг себя не то, что при ощупывании полых формочек-имитаций рисовало ему воображение, а только эти самые бутафорские формочки и обнаружил? И что, если физически совершенный человек достоин сожаления наравне с совершенным инвалидом, — нет, пожалуй, даже больше, чем инвалид, оттого что не столько желает постижения недоступного, сколько отгораживается от него, заслоняется посредством все тех же формочек-имитаций — церкви, суеверия, откровенного чернокнижия, наконец?
Он пробовал делать вылазки в темноту с горящими головешками. Но головешки почти не давали света и скоро гасли. Подорогин терпеливо возвращался, разжигал их в костре, опять шел в темноту и, овеваемый горьким дымом, возвращался обратно. Идея по частям, как лагерь, переносить вперед сам костер была неисполнима по той же причине, к тому же в этом случае потребовалось бы куда больше дров, которых он уже не нашел. Час спустя костер зачадил и в самом деле стал затухать. Подорогин смотрел на него, как на живое агонизирующее существо. По мере того как укорачивались, слепли и всасывались еще раскаленными углями языки огня, ему казалось, что точно так же нечто отмирает и внутри него самого. Он подгребал ботинком уже невесомые, рассыпавшиеся золой головни к кострищу и поглядывал на часы. А в то самое мгновенье, когда последний огонек сгинул в жаркой пепельной луже, напоминавшей ночной город с высоты, и, оттрясая золу, он притопнул ботинком, с бухты-барахты вспомнился ему позывной Гагарина: «Кедр». Это было неожиданно и странно, — как щелчок по лбу. Подорогин только пожал плечами. Про Гагарина, так же как про апостола Петра, он знал то, что знали все. Подробности, будь это отречение у костра или полетные позывные, его не интересовали. Если он и узнавал о них, то, как правило, случайно, запоминал и того реже. «Кедр, кедр…» — повторял он про себя и снова пожимал плечами. Скорей всего, никакой это был не позывной, а жалкая попытка сознания перебороть страх темноты, попытка названия такого страха, формочка-имитация одиночества посреди безграничной, закатанной в бетон пустоты.
Оставив дымящиеся огарки, первое время он шел в эту безграничную пустоту с раскинутыми крестом руками. От огня еще горело лицо, плясали лиловые сполохи в глазах, от дыма першило в горле так, будто и сам он был частью костра, одушевленным продуктом горения. Но бесшабашного порыва его хватило ненадолго. Идти в кромешной темноте было все равно что идти с закрытыми глазами. Наверное, даже у прирожденного слепца, оставь его без палки, так закружилась бы голова. Подорогин чуть не упал. Присев на корточки, он потрогал под собой бетон, будучи в полной уверенности, что пол начинает крениться. Однако бетонная поверхность была незыблема. Качало его самого. В груди у него как будто шарахался тяжелый маховик, и требовались немалые усилия, чтобы даже так, на корточках, не опрокинуться навзничь. Подорогин через силу встал на четвереньки и, сжав зубы, зажмурившись, пережидал тошноту. Лицо его заливало потом. «Что вы делаете со мной, — шептал он, слизывая соленые капли с губ, и, как после удара, качал головой, — что вы делаете со мной». Наконец его вырвало какими-то косточками. Откашливаясь и плюясь, он не столько прочищал горло, сколько почему-то стеснялся засмеяться, вспомнив: «Кедр». Но дурнота миновала. Он поднялся на ноги, отер подбородок и снова двинулся во тьму. Оступиться, потерять равновесие он уже не боялся, зато вполне мог наткнуться на невидимое препятствие, угодить в яму, и поэтому, сняв ветровку, теперь размахивал ею на ходу, выбрасывал перед собой на манер человека, не то идущего сквозь огонь, не то дразнящего зверя.

… — Живой, что ль?
Встрепенувшись от насмешливого голоса, прозвучавшего будто из-под земли, Подорогин увидел под собой зернистую плоскость асфальта и повернулся на спину.
В полумгле над ним стоял Харитон Савелич.
Поморгав, Подорогин прочистил горло и ощупал затекшую щеку.
— Так живой? — повторил лукаво Харитон Савелич.
Подорогин подтянулся на руках, выдохнул и потряс головой. От него еще пахло дымом костра. Под ботинками собралась тяжелая масляная жижа.
— Как вы нашли меня?
Харитон Савелич в ответ только прихлопнул себя по коленям и хохотнул.
Подорогин встал на ноги, отер подошвы об асфальт и посмотрел по сторонам. С Харитоном Савеличем они находились на обочине старой дороги, проложенной через вековой ельник. Неподалеку, почти в кювете, трепетали габаритные огни урчавшего на холостом ходу «газика».
— Где мы? — спросил Подорогин.
— Да на месте почти. — Харитон Савелич оглянулся на машину.
— То есть?
Харитон Савелич притопнул по старому асфальту.
— Стартовая площадка это.
— Что?
— Ну эти… Подъездные пути. Как их… Бывшие пути, ну?
Подорогин оправил ветровку.
— Пути — в туннель?
Харитон Савелич собрался было что-то ответить, но закашлялся и со смехом пошел к машине, кивнул ему на ходу, чтоб не отставал.
В кабине «газика» разило бензином. Подорогин взглянул на часы, поправил жавший браслет, хотел о чем-то спросить Харитона Савелича, но снова приподнял запястье с «ролексом»: часы показывали половину шестого. Он встряхнул рукой и постучал пальцем по сапфировому стеклу — секундная стрелка трепыхалась на четверти круга, ровно поверх окошечка даты, как будто перечеркивая застрявшее вчерашнее число. Харитон Савелич перекрестился и ахнул, потом с ужасным треском включилась передача, и «газик», пробуксовав, рванул с места.
— Куда мы? — сказал Подорогин.
Харитон Савелич ответил вопросом:
— Ты зачем убег? Фонарь с кайлом уволок. Вот человек. А если ночь?
— Куда мы? — повторил Подорогин.
— Известно куда, — хмыкнул Харитон Савелич, оглянувшись на него и удивленно и даже с некоторым испугом.
Подорогин, чувствуя, что у него начинает гореть лицо, потер лоб. В багажнике гремела канистра. Выждав минуту, он спросил вполголоса:
— Так куда?
В этот раз Харитон Савелич покосился в его сторону с откровенным страхом.
— Пе… — Он осекся, поперхнувшись. — В Первопрестольную.
Подорогин взглянул в боковое окно, в черную ползущую гущу леса.
— Куда?
— Вот раскудахтался! — рявкнул от страха Харитон Савелич. — Ты русский язык понимаешь?.. В Москву! Еще раз сказать?.. В Белокаменную! До Берлина бензина не хватит, до Парижу — колес. Куда было сказано, туда и везу. Мне-то что?
— Ладно, — отмахнулся Подорогин.
Через несколько километров лесная дорога вливалась в такое же пустынное и неосвещенное шоссе.
Подорогин опустил оконное стекло.
— Где это?
— Каширка, — зевнул Харитон Савелич, но, задумчиво набычась, похлопал по рулю. — Нет — Ленинградское, тьфу.
Подорогин покачал головой: разбитая четырехполосная дорога не могла быть, конечно, ни Каширским, ни Ленинградским шоссе. По обочинам бежал редкий, утыканный хромыми столбами подлесок, цветущие заводи вспыхивали под ржавым светом луны. Не было видно ни заправок, ни магазинов, ни мотелей, ни постов ГАИ — ничего. Лишь однажды справа показался сгоревший остов бетоновоза. Подорогин, закусив губу, украдкой наблюдал за Харитоном Савеличем, который беззаботно посвистывал в усы.
Город начался как-то исподтишка — не со стелы, не с кольцевой развязки, а с обложившей обе стороны дороги мусорной свалки. Приземистые двухэтажные дома на окраинах перемежались облезлыми бараками, асфальтовое полотно — разлезшимися деревянными панелями, рыжей глиной. Гнилым ломаным гребнем — сначала справа, потом слева — подступил высокий заводской забор, в небо взметнулись кирпичные трубы, а в окна пахнуло чем-то удушливо-едким, железистым. Забор, вихляясь, тянулся километра полтора, когда же он наконец сгинул, выяснилось, что «газик» едет не по улице, а по заводскому двору. На одном из перепутий между громадными запущенными цехами как ни в чем не бывало работал светофор. После того как Харитон Савелич остановился на красный свет, Подорогин не выдержал:
— Сокол? Чапаевский?.. Где мы?
Харитон Савелич снисходительно промолчал.
За светофором заводские постройки стали помалу перебиваться бараками, потом снова появились двухэтажные дома с палисадниками, даже детские площадки, зазвучал не то баян, не то телевизор, и было уже не ясно — поселение это на заводском дворе или жилые кварталы, уступившие натиску завода. Харитон Савелич продолжал беззаботно посвистывать. Подорогин выставил в окно распростертую пятерню. Чем дальше, тем шире и светлее становились улицы, тем ощутимей подрастали дома и расправлялось дорожное полотно. Заметив вдали усыпанный горящими окнами клин сталинской многоэтажки и пытаясь сообразить, какой это район, Подорогин вдруг ощутил, как у него перехватывает дыхание.
— Долго еще? — спросил он.
— Почти уж, — вздохнул Харитон Савелич.
Обойдя вереницу стоящих троллейбусов, въехали на большой мост. Подорогин привстал, пытаясь рассмотреть реку, но увидел внизу только узкую траншею с неподвижной маслянистой водой. За мостом под колесами загудела брусчатка. Подорогин сглотнул слюну и поводил перед собой пальцами, как водят перед лицом человека, пытаясь определить, спит он или бодрствует — из темноты навстречу «газику» сходила многоголовая рифленая громада Василия Блаженного. По левую руку, обсаженная деревьями и фонарями, вздымалась зубчатая стена Кремля. Подорогин попросил Харитона Савелича остановиться и вышел из машины. Присев, он зачем-то потрогал брусчатку, потом коснулся своего лба. Как уже бывало не раз, ему померещилось, что он смотрит в перевернутый бинокль, что между ним и окружающим находится рассеивающая линза, из-за чего он видит все с большего удаления, чем есть на самом деле. Сейчас это наваждение было до того сильным, что у него закружилась голова. Он словно смотрел на землю с большой высоты. И брусчатка, и храм, и стена, и маячивший поодаль расщепленный шатер Спасской башни — все это ушло куда-то в сумрачную, опасную, зовущую глубину. Харитон Савелич посигналил дальним светом и что-то крикнул. Подорогин махнул рукой, медленно выпрямился и стал подниматься по ступеням бетонного парапета к собору. Неогороженный храмовый двор был завален строительным мусором. Шумевший в верхних этажах ветер производил необычный звук пустой бочки. Пройдя под арочным навесом ближайшего входа, Подорогин очутился в кромешной тьме. У дверного проема сквозило, как у вентиляционной шахты. Подорогин закрыл и открыл глаза, но еще задолго до того, как стал способен что-либо различать, он понял, что звук пустой бочки издавало само здание собора. И это был муляж, а не собор, его разрисованная маска, исполинский слепок, модель. Если бы не лес каркасных стержней и распорок, то можно было подумать, что стоишь внутри гигантской елочной игрушки. Кашлянув, Подорогин услышал долго не стихавшее, как будто не находившее себе места эхо. Потом на эхо наслоились хлопки крыльев, из-под свода посыпался песок пополам с трухой, терпко пахнуло птичьим пометом. Подорогин прикрыл нос ладонью и попятился обратно во двор. Перед главным фасадом «собора» коробился «памятник» Минину и Пожарскому — судить о прототипе скульптурной группы, являвшей собой два возведенных на постамент оббитых куска бетона с торчащими во все стороны толстыми прутьями арматуры, можно было не столько по ее виду, сколько по ее местоположению. Открытое ветреное пространство площади, начинавшейся за монументом, лежало в полумгле. Из-за того, что здесь не горело ни единого огонька — в то время как поверх остовов «исторического музея» и «гума» разливалось электрическое зарево — площадь производила тягостное впечатление окаменевшего кошмара, замаскированной бездны. Как если бы кусок земной поверхности в этом месте был замещен лунным ландшафтом, и для того, чтобы скрыть пропасть, ее решили прикрыть брусчаткой и застроить. Подорогин раздернул и без того расстегнутый воротник, встал на краю парапета и носком ботинка, как воду, потрогал ближайший камень мостовой. Сойти сейчас на брусчатку показалось ему невозможным и даже постыдным. Это, наверное, было бы все равно что участвовать в опознании обезображенного трупа всеми любимого человека — пускай бы и выяснилось потом, что труп принадлежит другому, он бы уже никуда не делся и не ожил. Подорогин сделал шаг назад, другой, затем развернулся и быстро, точно боялся передумать, пошел обратной дорогой. В машине он спросил у Харитона Савелича закурить. Тот положил перед ним на приборную панель сплюснутую пачку «Беломора». Подорогин, запыхавшись, выбил с распечатанного торца папиросу и повертел пачкой, рассматривая ее со всех сторон.
— Ты чего? — насупился Харитон Савелич.
— Ничего. — Подорогин вернул пачку. — Последний раз «Беломор» в армии курил. Упаковка другая. Фасон не тот.
— Фасон… — Щелкнув спичкой, водитель протянул трепетавший в пригоршне огонек. — Да сколько лет прошло? У тебя самого фасон уже, небось… того.
Подорогин осторожно подкурил.
— Это точно.
В пустом арочном проезде «спасской башни» «газик» спугнул большого барсука. Подорогин, давший зарок не смотреть по сторонам, все-таки заметил, что свод арки, в отличие от облицованного красным кирпичом фасада, представлял из себя литую бетонную поверхность со следами опалубок. Посередине проезда потолок был густо закопчен дымом костра, а у внутреннего портала ослизнул от сырости.
Кремль зарос лесом настолько, что вскоре Подорогин совершенно серьезно принялся вспоминать, въехали они через ворота или, наоборот, выехали через них. Ухабистая грунтовая дорога петляла между ободранными стволами вековых елей и вязов. Тут и там вылезали перехваченные целлулоидными лентами вырубки с копрами, бульдозерами и горами лежалого щебня. Ленты были в сине-белую полосочку и напоминали милицейские, отчего казалось, что это не территория законсервированных строек, а обезлюдевшие места катастроф.
К большому двухэтажному особняку с садом и террасой — видимо, единственному зданию в крепости, за исключением сторожевых башен — путь вел еще аж через два забора. Первый, составленный из формных бетонных плит, со слов Харитона Савелича, назывался «отбойником», другой, деревянный, вросший в землю, с коваными воротами и столбами в виде античных колонн — «заповедником». Мощенный камнем двор был скользким от гнилой зимовавшей листвы. Лампочка из-под крылечного навеса освещала его до половины. С этой стороны дома горело только одно окно на первом этаже, да и то выходившее на террасу, поросшую диким виноградом. Откуда-то из сада, из-за угла, вертикально отсекавшего скудный свет лампочки на крыльце, к Подорогину и Харитону Савеличу вразвалочку вышла молодая женщина в солдатской шинели и в калошах на босу ногу. В зубах у женщины болталась потухшая папироса, в руке — пустое помойное ведро.
— Клуш, привет, — сказал Харитон Савелич и довольно захохотал.
Было не ясно, обращение это по имени или по прозвищу, но слово «клуша» как нельзя кстати подходило к сонному одутловатому лицу женщины, к ее шинели, неторопливой гусиной поступи и даже к ее ведру. На приветствие Харитона Савелича женщина только махнула рукой, выплюнула окурок и скрылась в доме. Харитон Савелич опять хохотнул, засеменил следом и, обернувшись, подмигнул Подорогину.
В доме, еще не отошедшем от ремонта, захламленном нездешними вещами, Подорогин сразу потерял своего провожатого. Заблудившись, он сел наугад на диване в просторной комнате с тиснеными обоями. Это, вероятно, была будущая столовая. В углу горел торшер без абажура. Трюмо на полке неотделанного камина слепло под слоем известковых брызг. Трехэтажный буфет прикрывался прозрачной пластиковой шторой. Из середины лепного потолка росла небольшая, убранная холстиной, как южный куст на зиму, люстра, а в метре под ней, точно перевернутое небо, мерцала полированная плоскость обеденного стола. Глухой хохот Харитона Савелича и смешливый голос Клуши доносились откуда-то снизу, из подвала. Подорогин недолго прислушивался к ним, потом, задремав, увидел жалкий короткий сон о том, как голая Клуша протягивает ему помойное ведро, и как, заглядывая в это ведро, он обнаруживает маузер с глушителем и громыхающее по дну обручальное кольцо. Наконец, будто заранее зная, где он мог притулиться в незнакомом доме, в столовую ввалился Харитон Савелич с горой всяческой снеди. Из промасленных газетных свертков торчали жареные куриные ноги, колбасные початки, выпирали виноградные грозди и похожие на крокодильи рыла соленые огурцы. Было забавно и даже страшно смотреть, как жонглерски справляется с этой распадающейся ношей водитель, от которого уже вовсю разит спиртным. Подорогин было бросился помогать, но Харитон Савелич, свалив свертки на стол, осадил его категорическим жестом, облизал с ладоней жир, посмотрел в потолок и гаркнул во весь голос, побагровев шеей:
— Мать твою через седло — Клуша!
Издалека, за несколько комнат, был замечательно слышен негромкий рассудительный ответ Клуши: «Да пошел бы ты, черт, на хуй», — а потом в столовую будто вошла не она — зардевшаяся, со склоненной головой и смущенной улыбкой школьницы, которую попросили рассказать стихотворение. Подорогин даже поморгал. Клуша встала у порога и, пряча глаза и руки, переминалась с пяток на носки. На ней был длинный, в горошек, ситцевый сарафан, надетый поверх дырявого пуловера, на полной груди поблескивали щербатые стеклярусные бусы.
— Где? — требовательно сказал Харитон Савелич, разворачивая свертки.
Клуша достала из-за спины двухлитровую бутылку «Абсолюта», поставила ее на стол, села в зачехленное кресло возле буфета и поджала колени. Харитон Савелич опять облизал ладони, откупорил и понюхал бутылку, алчно разлил водку, не глядя раздал стаканы и продолжил разворачивать свертки. Подорогин тоже понюхал водку и, встретив восторженный взгляд Клуши, сонно улыбнулся ей.
— Ну что ж как неродные… — С разверстой, как книга, курицей на руках Харитон Савелич принялся ногой выдвигать из-за стола стулья. — Давайте, давайте.
Не столько запах еды, сколько почему-то запах водки пробудил в Подорогине чувство голода. Перебравшись с дивана за стол, он сразу принялся за курицу, которая после расправы Харитона Савелича стала похожа на раскрошенный кокос. Клуша села против Подорогина, сложила на столе руки и постукивала себя донышком стакана по локтю. По ее лицу бродила рассеянная улыбка, глаза чуть слезились, стакан был уже пуст.
Где-то в доме зазвонил телефон.
— Будем! — Харитон Савелич чокнулся с Подорогиным, потянулся к Клуше, но увидел ее стакан и только махнул рукой.
После этого надолго замолчали, взялись сосредоточенно, не спеша и не глядя друг на друга, насыщаться. Ели голыми руками, так как из посуды на столе были только стаканы да алюминиевые миски. Вместо салфеток использовали газетные обрезки. На чехле люстры уже горели капли масла. Харитон Савелич с треском, будто задался целью не только наесться, но и произвести побольше шуму, раскусывал куриные хрящи и огурцы, самозабвенно чавкал, Клуша часто порыгивала, и когда накануне второй рюмки откуда-то из комнат снова начали доноситься звонки телефона, Подорогин подумал, что так кто-то просит соблюдения тишины — впрочем, во время звонков, к которым и Харитон Савелич, и Клуша определенно прислушивались, точно считали их, в столовой на самом деле становилось тише.
Наконец, отдышавшись, Харитон Савелич предложил тост:
— За Василича!
Подорогин отер подбородок газетой.
— За кого?
Харитон Савелич выпучил глаза и сглотнул:
— Да за тебя ж!
Подорогин, помешкав, кивнул. Выпили.
— Оут… ум… — промычал Харитон Савелич, ковыряясь мизинцем в зубе, сплюнул в гору скомканных газет под стулом и осмотрелся. — Вот тут, говорю, господа хорошие и почаевничали. Закусили сахарком, да отполдничали свинцом.
— Кто? — спросил Подорогин.
Харитон Савелич снова разлил водку.
— Ты, Василич, главное, не волнуйся. Не принимай к сердцу. Мое дело какое? Доставить тебя, а не стращать. Мое дело маленькое.
Подорогин потер ребром ладони торец стола.
— Да кто почаевничал?
— Николашка! — ответила за Харитона Савелича Клуша и прыснула со смеху так, что была вынуждена утереть рукавом лицо.
Харитон Савелич бросил в нее огрызком огурца.
— Цыц, дура! Тебя спрашивают? Спрашивают тебя, а?!
Клуша смахнула пальцем со лба влажный след попадания, подобралась и стала хищно шарить по тарелкам в поисках того, что можно было бы использовать для ответного броска. Харитон Савелич цыкнул опять, но уже растерянно, оробело, потом и вовсе взялся лепетать что-то примирительное, а когда увидел в занесенной руке Клуши большой кусок буженины, почел за лучшее наклониться боком к полу, спрятаться за столешницей. Долю секунды Клуша еще прицеливалась в него и, точно растягивая тетиву, отводила за ухо руку с тяжелым куском. Вдруг ее пунцовое от гнева лицо разгладилось, она улыбнулась и аккуратно, стараясь не вспугнуть унизительной позы водителя, положила мясо на место. Харитон Савелич, выглянув из укрытия и мигом оценив масштабы своего позора, решил все обратить шуткой, для чего еще дважды пригибал и поднимал китайским болванчиком голову и даже, гарцуя, принялся возить задом по сиденью.
— У тебя, что ли, черта, разрешения спрашивать? — мирно сказала Клуша.
Харитон Савелич ничего не ответил, продолжая елозить по стулу уже с совершенно идиотическим, отсутствующим видом.
Клуша обратилась к Подорогину:
— Это у них тут — навроде порядка такого.
— У кого?
Проглотив водку, Клуша пожала плечами.
— Здороваются — не называются.
— Хорошо. А Николашка — это Николай Второй? Царь?
— Точно. Только не царь.
— То есть как?
— Потому что отрекся по манифесту.
— Да что за дура, твою мать! — снова вскинулся Харитон Савелич. — Ну откуда тебе знать, выдра, что по манифесту?
— Иконка, скажем, внизу висит, — ответила Клуша Подорогину, не обращая на водителя внимания. — Да и дом этот тоже… Не признаешь?
— Не слушай ее, Василич, — склонился к Подорогину Харитон Савелич и подергал его за рукав. — Ну ее. Собака лает, ветер носит.
Подорогин, улыбаясь, разлил водку по стаканам, себе и Клуше — по четверти, Харитону Савеличу — до половины.
Из комнат опять послышались телефонные звонки.
— Мы ждем кого-то? — спросил Подорогин.
— Второго пришествия! — захохотал Харитон Савелич.
— Никого, — сказала Клуша. — Дождались, все.
Подорогин обернулся на звук телефона.
— Кого?
Клуша взглянула на Харитона Савелича, перестала обсасывать куриную кость и показала ее Подорогину:
— Здрасьте…
Подорогин отер руки газетой и встал из-за стола.
— Понятно.
Телефон звонил в третьей от столовой комнате. Это был настенный шахтерский аппарат в громоздком металлическом корпусе. Пробивавшаяся сквозь замазанное белой краской окно луна давала рассеянный голубоватый свет телевизионного экрана. Было душно и почему-то сильно пахло уборной. Подорогин взял огромную, как пятикилограммовая гантель, трубку и подул в микрофон.
— Алло.
На том конце сначала раздавались только помехи, затем после щелчка на полуслове прорезался вежливый женский голос:
— …ас проводят в подклет. Всего доброго, Василий Васильевич.
На этом связь оборвалась. Звонок, скорее всего, был автоматический. В столовой что-то глухо ударилось, тенькнуло стекло и в который раз захохотал Харитон Савелич. Подорогин положил трубку на рычаг и подошел к закрашенному окну. Новая рама поддалась легко, без звука.
Дом стоял на возвышенности. Далеко внизу, за крепостной стеной, виднелся брусчатый бугор «красной площади». Под луной мостовая блестела подобно икре. Разливавшееся за шпилями «исторического музея» и «гума» море электрического света простиралось за горизонт. Подорогин надавил кулаками в подоконник и, отпрянув, пошел обратно в столовую.
— Мне нужно в подвал, — сказал он Клуше.
Погрозив Харитону Савеличу кулаком, Клуша тотчас сорвалась с места.
Чтобы попасть в подвал, сначала требовалось спуститься по черной лестнице, потом выйти из дома в одну дверь и войти через другую тут же, в двух шагах и в одной стене. Такое замысловатое сообщение, видимо, было вызвано тем, что первый этаж главного фасада оказался практически поглощен кривизной склона.
Когда в подвале Клуша посветила керосинкой на стену, ища выключатель, у Подорогина захолонуло в груди: давным-давно, показалось ему, он уже спускался сюда и Клуша точно так же светила керосинкой на стену в поисках выключателя.
Подвал состоял из нескольких помещений, но свет зажегся только в одном. Это была узкая пустая комната со сводчатым потолком и дощатым полом. Подковообразные арки в поперечных стенах придавали ей подобие одновременно капонира и нефа. Справа находилось длинное, под потолок и чуть не во всю комнату, обрешеченное окно, на левой стене висела икона с изображением Николая Второго. Клуша, шепча, перекрестилась и вышла обратно, оставив Подорогина одного. В окно послышался ее тонкий, как скрип двери, зевок. Подорогин подступил к иконе. Бывший самодержец почему-то был в парадном кителе с орденами и аксельбантами. От обычного портрета анемичный лик Николая отличался только дорисованным вокруг головы дискообразным нимбом. Озадаченный толщиной доски, Подорогин попытался отвести ее от стены нижним краем. Оказалось, что икона не висит на гвозде, а вставлена в точно совпадающий по размеру паз. Почувствовав запах формалина, Подорогин сделал шаг назад и оглянулся на дверь, будто там кто-то стоял.
— Черт…
Тыльная сторона иконы служила дном для «вымпела». Причем, дно это было тоже расписано — пол макета ленинской комнаты под партами выстилало изображение молодого Ельцина с закрытыми глазами и надутым ртом.
В открывшейся под «вымпелом» нише помещался новый трехполосный рубильник. Подорогин, не долго думая, включил его. Рычаг поднялся туго, с отвратительным скрежетом.
Прислушиваясь, Подорогин положил на стену ладонь. В доме было ни звука. По кремлю гулял ветер.
— Долго еще? — спросила Клуша в окно.
— Да всё, — сказал Подорогин.
Расколотив «вымпел» об пол и отряхнув с доски формалин, он заткнул нишу рубильника портретом Ельцина наружу.
— Все, — повторил он, поднявшись во двор.
Харитон Савелич, чье восторженное матюганье в столовой было слышно еще с лестницы, пролистывал за столом содержимое толстенной папки-скоросшивателя. Клуша постучала костяшками пальцев по боковой стенке забранного пластиком буфета, и Подорогин увидел, что шкаф наискось отодвинут от стены. В глубоком проеме за буфетом находился стеллаж, который был забит под завязку скоросшивателями, подобными тому, что листал сейчас Харитон Савелич. На одном из затасканных корешков Подорогин запомнил желтый стикер с надписью «Пут(ят)ин», на другом — бордовый с надписью «Кась(я)(ви)нов». Клуша окликнула его.
Подорогин подошел к столу, взял папку из-под руки Харитона Савелича и, не закрывая, повернул ее вверх корешком. «П(ри)(о)дорогин» — значилось на белой, с потертыми пузырями, наклейке. Подорогин опрокинул папку обратно, перебросил несколько страниц, затем, прижав их большим пальцем с торца, не спеша, точно пачку денег, расслоил снизу вверх по всей толщине, и заморгал: машинопись, убористо покрывавшая листы в папке с правой стороны, состояла в основном из цифр и псевдографики. Изредка между страницами порхали знакомые ему полоски рисовой бумаги с давлено-резанными, похожими на вскрытые поры аббревиатурами, а среди цифровой тарабарщины мелькали связные слова — вроде «воителя перевернутого» и «туза жезлов», — но смысла этой бессмыслице они не придавали ничуть, лишь оттеняли ее. Харитон Савелич держался пальцами за края папки, как голодный держится за миску с похлебкой, и даже ерзал на стуле в ожидании, когда будет можно вернуться к чтению. Клуша, стоя позади, тоже пыталась заглядывать в папку.
Подорогин выпустил из рук скоросшиватель, обошел стол, сел на своем месте, плеснул водки в стакан и залпом выпил. Клуша подсела к Харитону Савеличу. Закусив губу, Подорогин посмотрел, как, соприкасаясь плечами и оттирая друг друга от стола, они жадно шарят по листам.
— Нашла! — просияла Клуша, ткнув пальцем в папку. — Вот мы!
— Где? — оторопел Харитон Савелич.
Составленными пригоршнями Клуша показала ему нужный абзац.
Подорогин налил себе еще водки, отщипнул кусок буженины и, не чувствуя вкуса, медленно, как траву, жевал волокнистое мясо.
Харитон Савелич сдвинул ладони Клуши и принялся внимательно изучать место, что она указала. Голый торшер был вплотную придвинут к столу. Распяленная тень косматых бровей Харитона Савелича копошилась на промокшей газетной фотографии какого-то митинга. Клуша ликующе улыбнулась Подорогину. Подорогин отвел взгляд и тотчас увидел в углу тонувшей в потемках соседней комнаты громадного неподвижного человека, молча смотревшего в столовую. Подорогин взял из-под стола керосинку, которую Клуша забыла погасить, и пошел в комнату. Громадный человек оказался чучелом вставшего на дыбы медведя. В ощеренную клыкастую пасть кто-то вложил смятую банку из-под пива, правый стеклянный глаз хищника был залеплен розовой жвачкой. Подорогин зачем-то взялся отлепить окаменелую жвачку, и вытащил ее вместе с глазом.
— Точно, — вздохнул Харитон Савелич, шурша бумагой. — Туточки мы. Во — и эхо Штирлица. Почти рикошет.
Подорогин затолкал глаз с жвачкой обратно в шелковую глазницу, поставил керосинку возле стены и пошел обратно в столовую. Чувствуя жар в лице и легкое головокружение от выпитого, он потирал пальцы так, словно только что прикасался к открытой ране. Его била легкая дрожь. Водки в бутылке оставалось на треть. Облокотившись на стол, Клуша стояла по-детски коленями на стуле и, разминая шею, наклоняла голову то к левому, то к правому плечу. Ее стеклярусные бусы вспыхивали под торшером. Харитон Савелич уткнул в папку указательный палец и озадаченно шевелил губами.
— Вы знаете Штирлица? — спросил Подорогин.
Клуша, отвесив подбородок и округлив глаза, кивнула на Харитона Савелича, который не слышал вопроса и продолжал с отрешенным видом возить пальцем по содержимому папки.
— Вы знаете Штирлица? — повысил голос Подорогин.
— Ась? — поднял голову Харитон Савелич.
Подорогин повторил вопрос.
Клуша прыснула. Харитон Савелич лукаво подмигнул ей.
— Да кто ж его не знает. Этого… штурм-баб… беса-то бишь его… Ну — с Мюллером-то который все мухлевал?
— И это его, — Подорогин кивнул на папку, — эхо?
— Эхо не его. Эхо — нет. Из другой это оперы совсем.
— А что это вообще… за талмуд?
— Это? — Харитон Савелич положил ладонь на стопку сшитых листов в папке. — Ну как тебе сказать… Навроде дневника. Истории болезни. — Он хохотнул и снова обернулся к Клуше. — С клизмами!
— Моя… — Подорогин прокашлялся в кулак. — История болезни — моя?
— Ну не моя ж, Василия. В самом деле!
— Я не Василия, — сказал Подорогин.
— А кто? — затих Харитон Савелич.
— Мое отчество — Ипатьевич.
Харитон Савелич с треском поскреб щетинистую шею. Подорогин переставил с места на место свой стакан с водкой. Клуша рассеянно чертила мизинцем по столешнице. Улыбаясь, Харитон Савелич дважды открывал рот, чтобы возразить Подорогину, но каждый раз только сглатывал всухую и топорщил усы. Подорогин барабанил ногтями по бутылке.
С возгласом: «Ладушки!» — Харитон Савелич вдруг вскочил со стула и подбежал к нише за буфетом. После минуты шумной, сдобренной ругательствами возни он грохнул на стол стопку тощих папок. Подорогин, склонившись, пробежал глазами наклейки на мятых корешках: «Шти(рлиц)льман», «ГДР (Цеппелин — Ранет)», «ПЩ», «ПМ(1)В, ПМ(2)В», «МВД (рота)».
— Значит, говоришь, Ипатич? — Харитон Савелич, отдуваясь, оперся прямыми руками на сложенные скоросшиватели. — Точно?
Подорогин, не слушая его, рассматривал корешки.
— Ну? — поднял брови Харитон Савелич.
— Точно, — сказал Подорогин.
— А чьи тогда похороны в твоем деле? Могила чья?
— Да откуда мне знать?
— А ты знаешь, что жив до сих пор только потому, что — Василич?
Подорогин поправил на запястье часы.
— Бред какой-то.
Харитон Савелич хмыкнул.
— Ты когда в паспорт свой последний раз заглядывал?
— Вчера… — Подорогин приложил ладонь к нагрудному карману. — То есть там — Васильевич. Но при чем тут паспорт? Липовый, к тому же? Какое это имеет значение, когда моего отца звали Ипатием? Когда я знаю об этом?
— Да что тогда, скажи на милость, имеет значение? — развел руками Харитон Савелич. — Что? — Он передвинул стул, подсел к Подорогину и, взяв его за локоть, доверительно снизил тон: — Ты пойми, Василич — оказаться тут Ипатич ну никак не мог. Ни за какие коврижки.
— Почему?
— А почему у тебя одна голова, а не две?
Подорогин, не отвечая, снова переставил свой стакан. В водке плавали хлебные крошки и зеленые точки укропа. Клуша, чтобы чем-то себя занять, взяла одну из тощих папок и равнодушно листала ее.
— …Уже одно то чудо чудесное, что ты тут, — продолжал доверительно Харитон Савелич, — а чтоб Ипатич… Не знаю, Василич, не знаю.
— Чудо? — переспросил Подорогин.
Харитон Савелич подтащил к себе толстый скоросшиватель и, перекидывая страницы взад-вперед, опять стал что-то высматривать в нем. Клуша поправила смявшуюся под папкой газету.
— Ага. — Харитон Савелич придавил ребром ладони одну из страниц и перевел на Подорогина торжествующий взгляд. — Взрывали тебя зимой?
Подорогин аккуратно сдвинул руку Харитона Савелича. Страницу покрывала все та же цифровая абракадабра.
— И тут об этом так и написано?
— Так взрывали? — повторил Харитон Савелич.
Подорогин откинулся на стуле.
— Было дело.
Харитон Савелич не сводил с него глаз.
— А знаешь — кто?
Подорогин хотел ответить, но его перебил толкнувшийся в оконное стекло одиночный удар курантов. Клуша коротко перекрестила солнечное сплетение. По двору под окнами с приглушенным рычаньем пробежала собака. Из кипы тощих папок Харитон Савелич, прицелившись, выхватил одну, разломил ее и со словами «фокус-покус, опля!», словно перед зрительским залом, поводил из стороны в сторону наклеенной на листе цветной фотографией Петра Щапова.
Подорогин, не зная, что сказать, выпил водки.
Харитон Савелич почесал ребром ладони за ухом.
— Не веришь, значит…
— Где туалет? — спросил Подорогин, привстав.
— А за телефоном, у лестницы, — с готовностью отозвалась Клуша.
— Он ведь сторожем на стоянке твоей подрабатывал, — сказал Харитон Савелич. — Не знал?
Подорогин со вздохом сел.
— Кто?
Харитон Савелич опустил кулак на фотографию Щапова.
— Конь в пальто.
— Нет, не знал.
— Так знай.
— И что?
— И что в морячество ходил штатным подрывником на десантуре. Сечёшь?
— Не очень.
Клуша переглянулась с Харитоном Савеличем и достала откуда-то из-за стула еще одну бутылку «Абсолюта»:
— Живем.
— А знаешь, где шашки тротиловые прятал? — сказал Харитон Савелич.
— Кто?
— Конь в пальто.
— Где?
— В ульях на пасеке! — захохотал водитель.
Клуша разлила по стаканам остатки водки из початой бутылки, дунула в нее через горлышко, убрала под стол и откупорила новую.
Подорогин, зажмурившись, выпил.
— Из-за жены бывшей хотели взорвать? — спросил он.
Открытой ладонью Харитон Савелич указал на него Клуше.
— Ему про Фому… — Отвалившись на спинку стула, водитель с досадой шлепнул себя по ноге. — Ну при чем тут жена? К тому же бывшая? Кого, скажи на милость, взрывают из-за бывшей жены? Тем более в машине семейной?
— А при чем тут Щапов? — спросил Подорогин.
— На самом деле, — сказала Клуша Харитону Савеличу. — Чего кота за хвост тянешь? Откуда ему знать? Он-то по метрике  разводит.
— И пускай, — ответил водитель. — А я не по метрике? 
— Ну так по метрике-то  и получается, что из-за жены. Лапоть.
— Не только из-за жены.
— Да говори ты толком, черт!
— Стоп-стоп, минутку, — вмешался Подорогин. — Ничего не пойму. Так из-за жены или нет? По какой еще метрике? 
— Да из-за жены, из-за жены. — Харитон Савелич покосился на Клушу. — По совпадению — из-за жены.
— Это как — по совпадению?
— Ну, не по промыслу, то есть. По метрике  только, не по массе. 
Подорогин попросил у Клуши закурить. Та протянула ему сначала папиросу, потом зажигалку, сработанную из пузатого флакона для духов. Харитон Савелич, видя, что Подорогин по-прежнему не понимает ни слова, обернулся по сторонам, будто потерял из виду нечто важное. После секундной задумчивости, сгребя объедки и мусор к краю стола, он выдвинул на середину полную бутылку «Абсолюта» и, пошарив в ногах, бухнул рядом с ней пустую.
Подорогин помахал перед собой пальцами, разгоняя дым.
— Вот смотри. — Водитель расставил бутылки и взялся за них, точно за поручни. — Это, — с ухмылкой вожделения он подвигал полной бутылкой, — и масса  тебе, и метрика.  Как говорится, два в одном. А это, — брезгливо наклонил пустую, — только голая метрика.  Разницу улавливаешь?
Подорогин задумчиво шевельнул папиросой.
— Вот это, — Харитон Савелич указал на толстый скоросшиватель и отставил бутылки, — тоже голая метрика. Только из другой оперы. О ней разговор особый. Сейчас речь о другом. Если бы все дело было в твоей бывшей и этом… пасечнике, то, Василич, не обессудь — сейчас на твоем месте сидел бы другой. Что это значит? А это значит вот что. Пасечник — по метрике — мог тебя угробить, а мог и не угробить. Мог, например, сам подорваться на своей машинке, мог не успеть ее заложить, мог передумать, в конце концов. Да мало ли что бывает? Короче говоря, с точки зрения метрики все, что ни творится под солнцем, может быть запросто и в любой момент описано как итог определенного стечения обстоятельств. Или, как принято по-новому, необязательных совмещений.  С этой точки зрения удобно раскладывать по полочкам и рифмовать все что ни попадя. Особенно, конечно, историю. Скажем, если бы в Первую мировую шальная пуля залетела в голову Гитлеру, то Второй мировой могло бы и не быть. Слабость такой точки зрения состоит в том, что она упирается в голову Гитлеру вместе с шальной пулей и не способна различать дальше уже ни хрена и ни за какие деньги. И если бы… — Осипнув, Харитон Савелич прочистил горло и подвигал пустой бутылкой по столу. — И если бы мы только с такой башни и могли плевать в прошлое, растворять его своей поганой слюной, то и будущее нам было бы открыто не больше, чем той самой пуле. Мы бы даже погоду не могли предсказывать на завтра. Поэтому в качестве метода нельзя рассматривать метрику иначе, как способ простого исчисления и суммирования события. Однако в качестве явления она заслуживает куда большего внимания и, если угодно, почтения. В качестве явления она есть поверхность события во всех фазах его становления. Эдакий своеобразный грозовой фронт. Ударная волна. А так как любое событие массивно  — или, говоря по старинке, причинно, из чего-то следует, — то метрика есть такая уникальная поверхность, по которой можно рассчитывать инерционную траекторию события, его будущее. Выражаясь высоким слогом, она — та самая гробовая доска вероятности и та самая рабочая поверхность поршня в вечном двигателе мироздания, что выталкивает нас из прошлого и служит единственным экраном, на котором будущее способно фиксировать свою тень… — Харитон Савелич хотел сказать что-то еще, но снова закашлялся, причем на этот раз до того изнуряюще, что Клуше пришлось бить его по спине кулаком.
Некоторое время Подорогин наблюдал за их возней взглядом человека, грезящего наяву, сидел с приоткрытым ртом. Спохватившись, он затянулся папиросой, выдохнул вместо дыма воздух и увидел, что папироса давно погасла.
Прокашлявшись, Харитон Савелич аккуратными глотками, точно лекарство, вытянул целый стакан водки, крякнул и умиротворенно огладил усы. На его лице — кирпично-красного, закатного оттенка — высыпала обильная роса пота. Подорогин тоже выпил, придвинул к себе виноградную гроздь и стал пощипывать дымчатые ягоды. Вдруг он разглядел, что пустой бутылки нет на столе.
— Значит, говорите, — вздохнул он, — гробовая доска вероятности…
— Кто говорит? — замер с вытаращенными слезящимися глазами Харитон Савелич, осмотрелся и, обмякнув, захохотал. — Не бери в голову, Василич.
Подорогин сделал вид, будто что-то обронил, наклонился под стол и увидел, что пустая бутылка лежит у Клуши на коленях и Клуша крепко держит ее. Харитон Савелич сидел, скрестив ноги, пол под его сапогами покрылся высохшей глиной, из которой почему-то торчали перья. Выпрямившись, Подорогин был вынужден ухватиться обеими руками за сиденье и ждать, пока не перестанет кружиться голова.
— Только я не все понял, — сказал он. — Например, про жену.
— А что жена… — Харитон Савелич стукнул пальцем по толстому скоросшивателю. — Если б я писал роман, Василич, то так бы и внес: заговор с целью покушения на убийство. Из ревности. Карается по высшей мере.
Подорогин кивнул на папку:
— А это не роман?
— Роман, — усмехнулся Харитон Савелич. — Журнальный вариант.
— А в чем разница?
— В том, что этот роман существует только в виде журнального варианта.
— То есть?
— То есть тут — избранные выписки. Собрать все — не хватило бы библиотеки. Не говоря уже о текущих  и пересекающихся. 
— Хотите сказать, что роман еще… пишется?
— Можно и так. Только пишется не от начала к концу, а, что ли, сразу по всему фронту. Не столько пишется, сколько становится. 
Подорогин шумно одернул куртку.
— Ничего не понимаю. Ни единого слова… Вы, кстати, что кончали?
Харитон Савелич принялся гонять по столу между расставленными ладонями бутылочную крышку.
— Василич, ты пойми одну простую вещь: прошлое — это не камень, а кисель. Причем такой, что еще варится. Непостоянная величина, короче.
— Все равно не понимаю.
— Смотри сюда. Прошлое нестабильно практически так же, как будущее. И применительно к тебе — ко мне, да к кому угодно — это не то, «что было», не то, что состоялось раз и навсегда, и не руины, которые не сдвинуть атомным взрывом, а то, что ты сам  производишь и распыляешь всякую минуту, когда предаешься воспоминаниям. — Бутылочная крышка с щелчком полетела за диван и заскакала по полу. — Впрочем, с воспоминаниями — та еще катавасия, скажу.
— Какая катавасия?
— Вот у человека, например, цветное зрение. Однако ж стоит ему пройти светофор или Рафаэля на стенке, как он моментом забывает и цвет светофора, и цвет Рафаэля. Цвет можно видеть, помнить его нельзя. Думая, что способен запоминать цвета, человек на самом деле помнит одни их названия. И ровно так же помнит он не людей, не события и не предметы, а лишь свои ощущения от них. И даже хуже того — помнит только эти свои воспоминания. Человеческая память — черно-белая. Понимаешь теперь?
— Что же такое, по-вашему, история? — спросил Подорогин. — Цирк?
Харитон Савелич прихватил нижней губой край усов.
— Коллективный договор о воспоминании. Свой на каждый суверенитет. Метрика в ее самой похабной — общественной — редакции.
— Ладно, — согласился Подорогин. — Если прошлое нестабильно, то как быть с этой вашей… гробовой доской вероятности?
— А ты про какое прошлое говоришь? — хитро улыбнулся Харитон Савелич.
Подорогин, опешив, сделал вращательное движенье рукой и даже открыл рот, но только заперхал горлом, так и не нашелся с ответом.
— Сказать, чего ты сейчас хочешь от своего прошлого? — спросил водитель, понизив голос. — Постельной сцены с участием твоей бывшей и пасечника. Знаешь, почему? Потому что давно готов к этому.
— Неужели? — сказал Подорогин беззаботным тоном.
— Прошлое, Василич, — продолжал Харитон Савелич, — штука коварная. Когда ты получаешь возможность заглянуть в него, ты перестаешь быть самим собой. Кому, как говорится, глаз вон, а кому и саму головушку. Мало кто управляется с таким богатством… Нестрашно?
Подорогин промолчал.
— Гут. — Харитон Савелич энергично потер лицо. — Так ты вот, значит, уверен, что когда после Нового года заявился по своему старому адресу, пасечник прятался от тебя на антресолях в прихожей. Так?
Подорогин слегка отстранился от стола.
— Так…
— Наш моряк-огородник, у которого хата находилась в том же подъезде, только на первом этаже?
— Да.
— Перед тем как зайти в дом, ты позвонил в квартиру по мобильному, и твоя бывшая тебе ответила?
— Да.
— Теперь, Василич, хорошенько подумай и скажи: сколько раз — после того как ты позвонил по мобильному — твоя бывшая могла спустить пасечника в его квартиру по лестнице и поднять обратно на антресоли? Пять раз или десять?
Подорогин оторвал от ощипанной грозди недозрелую виноградинку и повалял ее в пальцах.
— А что, его там не было?
— Нет уж, ты меня просвети для начала, что проще: затолкать живого человека под потолок или отправить домой от греха подальше?
— Он же сам потом признался, что был на антресолях.
— Ну да. — Харитон Савелич пошаркал ногой. — Явился с повинной. Ты еще скажи, что он собственными баксами хотел тебя задобрить.
Нечаянно раздавив ягоду, Подорогин облизал пальцы.
— А чьими?
— Василич, ты сам прекрасно знаешь, что между твоей бывшей и пасечником не было и не могло быть вообще ничего. Никаких постельных сцен. Даже воздушных поцелуев не было. И если ты уже смирился с постельной сценой, то это еще не значит, что так оно и было. Она, баба, просто крутила им, как хотела. А ему, отставнику, бобылю и размазне, не нужно было ничего больше. Он молился на нее, как Заратустра на огонь — и далеко не отойти, и не дай бог притронуться. Вот тебе и вся постельная сцена.
— Тогда я вообще ничего не понимаю. Кто был на антресолях-то?
— А тот, чьи баксы тебе и вручил пасечник, когда явился с повинной.
— Кто?
— Конь в пальто. — Харитон Савелич потеребил ус. — Ты хотя бы в курсе, что твоя бывшая была расписана с другим за пару дней до твоего явления?
Подорогин обмер.
— Не может быть… Я бы знал об этом.
— От кого бы знал?
— От дочек хотя бы.
— Ну, если б им еще кто сказал, то — наверное.
— Да зачем Наталье было от меня запираться? — с виноватой улыбкой возразил Подорогин. — Расписалась так расписалась. Знал бы — духу моего бы там не было. Зачем ей?
— Хороший вопрос, — кивнул Харитон Савелич. — Зачем прятать живого мужа на антресолях от бывшего?
— Алименты, — сказал Подорогин первое пришедшее на ум.
— Не глупи, Василич.
— Не знаю тогда.
Харитон Савелич прикурил «беломорину» от клушиной зажигалки-флакона.
— А ты подумай.
— Не знаю, — повторил Подорогин.
— Не хочешь знать, — погрозил ему папиросой Харитон Савелич. — Уперся бараном в постельную сцену с пасечником и не хочешь знать ничего другого.
Подорогин закинул ногу на ногу и сложил крестом руки на колене:
— Как вам будет угодно.
— Ну что ты опять, — шепнула Клуша водителю, — кота за хвост. Тьфу.
Харитон Савелич не глядя отмахнулся от нее.
— Да мне-то будет угодно хоть как… А почему ты уперся в постельную сцену с пасечником, зарылся в ней страусом, я тебе скажу. Потому что нутром чуешь, что на самом деле все было куда хуже. Пасечник — это пыль в глаза твоей совести, нутру твоему. И поэтому своего прошлого ты боишься еще больше, чем будущего.
Подорогин вопросительно взвел бровь.
— Это как?
— А так. — Харитон Савелич, затянувшись, перетащил папиросу из одного угла рта в другой, прищурился от дыма. — Твоя бывшая прятала от тебя мужа не оттого, что боялась скандала — ты лучше меня знаешь, что этого она не боялась, — а потому что была с ним заодно.
— То есть?
— То есть: перед твоим приездом они обсуждали план действий после того, как прокуратура отскребет тебя от машины.
Подорогин помотал головой, будто хотел что-то оттрясти с волос.
— Наталья, после того как мы… — Он взмахнул пальцами. — Могла, конечно. Не спорю… Но на это не пошла бы ни за что. Бред… Ни за что.
Харитон Савелич сбил пепел папиросы на газету.
— Ради детей, Василич, пошла бы. Ну, кроме этого, одно только можно сказать ей в оправдание: обрабатывать ее пришлось долгонько. Больше месяца.
— И кто ее обрабатывал?
— Не знаю.
— Она же потом выхаживала меня целую неделю.
— Василия, ты как с елки упал. А что ей еще оставалось? Выхаживала, да. Потому что, во-первых, действительно не желала тебе зла, во-вторых, сама была напугана до смерти, в-третьих — но, сам понимаешь, не в-последних — отводила подозрения от себя и от своего благоверного.
— И что ей такого сказали, что она согласилась?
— А что на тебя выписан заказ. И что заказ выписан серьезными людьми и давно. А главное — что уже дважды тебя могли снять, но каждый раз ты был с дочками и вроде как даже прикрывался ими.
— И когда?
— Что — когда?
— Когда я прикрывался ими?
Харитон Савелич выдохнул дым себе под ноги.
— Про первый раз ничего не могу сказать, записи нет, а последний — когда во дворе снеговика лепили. Было дело?
Подорогин задумчиво отер подбородок.
— …Так вот, после этого снеговика тех двух бойцов, что ходили на тебя по второму разу, самих нашли в кабельном коллекторе. — Харитон Савелич расплющил окурок в пепельнице из отрезанного дна пластиковой бутылки. — И дело было представлено так, что ты к этому причастен. Через пару деньков твою бывшую вывезли за город и объяснили: два минус один равняется одному. Иначе говоря, пусть выбирает: или она сама находит способ разобраться с тобой, и в таком разе два минус один можно будет считать равным нулю, или считать придется по-честному, отчего дочки вскоре могут остаться полными сиротами. Кроме того, с этой минуты никто уже не может гарантировать, что в следующий раз, когда тебе вздумается прикрываться детьми, их не положат вместе с тобой.
— А не проще было заставить ее вывести бойцов на меня?
— После коллектора — нет.
— Почему?
— Потому что после коллектора бригада, которая выполняла твой заказ, считала его отработанным. Гоняться за тобой после этого просто так, без нового договора, значило позориться, терять лицо.
— Что-то не сходится. — Подорогин вытянул затекшие ноги. — Если бы Наталья отказалась, все равно бы пришлось позориться.
— Два минус два, Василич, — напомнил Харитон Савелич. — Два минус два.
Задумавшись, Подорогин недолго проигрывал это нехитрое арифметическое действие, на его скулах ходили желваки, потом налил себе полный стакан и не спеша, в несколько глотков, выпил водку до дна.
Харитон Савелич следил за ним с почтительным одобрением.
— А что серьезные люди тогда… — Подорогин промокнул губы запястьем. — Забыли про свой заказ?
— Василич, если бригада пришла к выводу, что ты имеешь отношение к коллектору, то ведь не по потолку они бегали за ним.
Подорогин сунул в рот дольку салями.
— А Щапов? Наталья заплатила ему?
— Нет. Пасечник работал за интерес.
— За какой интерес?
— За доброе отношение к лошадям. — Ткнув палец в донный желобок пепельницы, Харитон Савелич повращал ею, точно телефонным диском. — Пасечник сном-духом не ведал, что твоя с кем-то расписана.
— Хорошо. Но тогда зачем тут возникает этот… расписанный? Кто он?
Харитон Савелич закупорил бутылку.
— Возникает… Расписной  этот возникает намного раньше — когда серьезные люди принимают по тебе решение.
— Так он заодно с ними?
— Как ты догадался?
Подорогин спросил у Клуши папиросу и подвинул к себе зажигалку. «Ла… па Ал… дина» — значилось истершимися буквами на захватанном рифленом боку флакона. Подорогин подул в бумажную гильзу с пустого конца, сплюснул ее в пальцах и вдруг бросил со всей силы о стену. Клуша тихо вскрикнула. Облокотясь на стол, Подорогин взялся обеими руками за голову.
— Так-то, Василич. — Харитон Савелич поворочался на стуле. — По всем раскладам было тебе не уйти. Что по массе, что по метрике. Обложили тебя, как зайца. Куда ни ткнись — даже к дочкам — либо обрыв, либо ствол.
— Да при чем тут опять дочки? — прошептал Подорогин, потирая виски и глядя в пол. — Сколько можно? Хватит уже.
— Дочки, дочки… — вздохнул Харитон Савелич, шелестя бумагой.
Секунду спустя между локтей Подорогина легла черно-белая копия измятого и надорванного снизу рисунка, того самого, что в начале года он обнаружил за стеклом полки в своем бывшем кабинете. Подорогин прижал лист пальцами. Уменьшенный в репродукции почти вдвое, плод бурного соавторства Маруськи и Маринки теперь напоминал инженерную схему. Вернее, служил ее объектом: изображение «лендровера», словно подушка для иголок, было сплошь утыкано указательными стрелками — каждая с трехзначным численным кодом в основании, — а под разломанным названием «Ленин» зачем-то помещалась масштабная шкала. В верхнем правом углу ксерокопии стоял подгулявший фиолетовый штамп «ДСП» с приписанными от руки цифрами то ли учетного номера, то ли даты.
— Что это? — сказал Подорогин.
— Вот… — Неподкуренной папиросой Харитон Савелич обвел жирный прямоугольник, которым было очерчено надорванное место внизу рисунка. — Линия разрыва упирается в жопу водителю.
— И что?
— Это точка перешейка. 
— Что?
— Область, где масса и метрика события закорочены, уравновешивают друг друга. Стрела времени в этом месте как будто замыкается сама на себя. Вещь, доложу, редчайшая. Вроде самородка в руде.
— И что? — повторил Подорогин.
— Да погоди ты штокать. Я о чем говорю: точка перешейка — это… ну все равно что тебе магический кристалл. Блюдце с бегающим яблочком.
— В будущее смотреть?
— Точно. Или в прошлое — на выбор. Тут только важно понять одно: если точка перешейка не определена, все эти блюдца и кристаллы можно сдавать на вес в базарную хиромантию. Без точки перешейка они такое же барахло, как телефон без подключения к сети.
— Тогда, значит, это не кристалл, а сеть?
— Сетевой разъем, точнее.
— А что — кристалл?
Харитон Савелич почесал бровь.
— Аппаратный хедер  со спутниками, компьютерами и комитетами. Средство обнаружения тэпэ  и подключения к ней.
— Депо , короче, — резюмировал Подорогин.
Харитон Савелич собрался закурить, но, передумав, заложил папиросу за ухо.
— Можно и так.
— Я не понимаю, — сказал Подорогин. — Как масса и метрика уравновешиваются? зачем? что это?
Харитон Савелич сгреб ксерокопию, бегло взглянул на нее, толкнул Клушу, прикорнувшую на краю стола, и спрятал лист обратно в папку. Клуша выпрямилась и осовело, как в пустоту, посмотрела на зачехленную люстру.
— Вечность, — ответил Подорогину Харитон Савелич.
— Что?
— Метрика и масса, Василич, совпадают, как цапля и журавель. Ну то есть не совпадают. Почти не совпадают. Но если совпадают, то в этом самом месте образуется… как бы тебе сказать…
— Вечность?
— Не совсем… — Харитон Савелич посмотрел на Клушу, которая опять положила голову на кулаки. — Часть.
— Часть вечности?
— Василич, скажи: может быть часть у влажности?
— Нет.
— А что такое роса?
— Влага.
— Так то же самое и здесь. Точка перешейка — что тебе божья роса. Конденсат, который образуется на смычке массы и метрики. Она, точка, конечно, не сама вечность, но если у тебя есть нужное «железо», из такого «сетевого разъема» ты можешь глядеть во все стороны.
— И вы хотите сказать, что мои дочери…
— Я хочу сказать, что не имеет значения, кто оказался в точке перешейка. Тут кого угодно пробивает на интуицию. Больше всего почему-то на это… как его… де-жа-вью…  Однако параметры точки — приоритет. Сплошь и рядом бывает, что и немассивные события пробивает на точку. Демонстрации какие-нибудь, футбол, прочий бред с продавленной метрикой. Только проку от таких тэпэ  — как от козла молока. Масса события и его масштаб — не всегда одно и то же. Вернее, всегда не одно и то же. Бывает, что камушек какой-нибудь на зачуханной дороге сдвинется, а за ним — о-го-го! — такая масса, что ни одна демонстрация, ни одна революция рядом не валяются.
— Птичье дерьмо на улице Ленина… — ухмыльнулся Подорогин.
— Что? — не расслышал Харитон Савелич.
— Так… — Подорогин поскреб ногтем зажигалку-флакон. — А кто определяет, что событие массивно? Депо? 
— А кто вообще определяет массу? — Харитон Савелич тоже прищелкнул по зажигалке. — И почему тебя притягивает к земле, а не наоборот? Потому что ты сам так определил? Или я?
— А кто?
— В том-то и дело: никто. Масса — это то, что определяет самое себя.
— Да как вы узнаёте, под каким камнем искать ее?
— Знал бы, — вздохнул Харитон Савелич, — давно уже сидел в Белом доме каком-нибудь. Плевал бы на головы человечеству.
— А — депо? 
— А депо,  если и не знает, то виду не подает.
— Так значит, все-таки не знает?
— Василич, вся эта тряхомудрия выливается подчас в такую копеечку, что в глазах темнеет. Понимаешь? Затраты на форвард  могут перекрывать расчетные прибыли от форварда  в разы. Это как если бы стоимость прогноза на ураган превысила размеры ущерба от самого урагана. То есть когда в депо  поняли, что стопроцентный форвард  по той же Москве-матушке требует не только московского бюджета, но и возведения, по сути, второй Первопрестольной, ахнули. Ахнули, да поздно: в верхах (кстати, у американцев тоже) сворачивание форвардного моделирования приравнивается уже чуть ли не к сворачиванию оборонных программ. Вот так-то. Думали, что закладываем фундамент под телескоп, чтоб за Богом подглядывать. А оказалось — под очередной столп вавилонский. Не попали в  будущее, а попали на  будущее. И расписываться в собственном пшике не спешим. Ждем, пока американцы изойдут на говно от своих прогнозов раньше нас. Но американцы тоже не дураки — посматривают, на какой высоте заканчивается строительство у нас, где вместо нашей башни начинается потемкинская деревня. Только смех в том, что мы и сами этого не знаем. Во-первых, из-за недостаточного финансирования невозможно точно маркировать валидность самих форвардов.  Во-вторых, приходится делать хорошую мину не только перед американцами, но и перед своими же мудозвонами в Кремле.
— Ну, так бы сразу и сказали, — выдохнул Подорогин. — Не депо,  а потемкинская деревня.
— Не то и не другое, Василич. Вот зря ты, ей-богу.
— А что?
— Сейчас, когда депо  начинает перестраиваться с обычных форвардов на тэ пэ,  кое-какие порядочные наработки имеются.
— Какие, например?
— Например, — ощерился с зевком Харитон Савелич, — планирование президентства. Единственно допустимое будущее в наших палестинах. С одной небольшой увязочкой, правда.
— С какой?
— С отсутствием конца света в тех же расчетах. Хороший баян, да? Одна клавиша работает, да и та на своих условиях.
— И это все зачем тогда? — подала вдруг голос Клуша.
— Что? — спросил Подорогин.
— Ну, все… — Клуша обвела сонными глазами комнату, кивнула на окно. — Огород городить-то?
— Чтобы добыть грамм золота, — сказал Харитон Савелич, — нужно перелопатить тонну руды. Как думаешь — по силам это одному?
Подорогин пожал плечами:
— Нет.
— Нет.  И слава богу. Потому что, если б золото можно было добывать, как глину, человечество имело бы сейчас другую экономику. Если б, конечно, имело вообще. То же и с вечностью. Если бы точки перешейка можно было высматривать невооруженным глазом, человека пришлось бы отселять куда повыше, а на его место ставить кого попроще, не такого глазастого.
— Вымерли бы, значит, — заключил Подорогин, — как динозавры.
— При чем тут динозавры?
— Ну — переселились бы. Как они.
— Василич, попал пальцем в небо. Ей-богу.
— Почему?
— Потому что с гадами этими, куклами истории,  история вообще особая.
— Какая еще история?
— А та история, что имеется официальное мнение, что физически они пребывали всегда в том виде, в каком их и откопали.
— Ходячими скелетами, что ли?
— Не ходячими — зачем? Лежачими. В том-то и дело… Это — ну, как декорация сада. В театре бывал? На сад похоже, а не сад. Даже и не пахнет садом. Липа, короче говоря. Кукла. 
Подорогин, разминая спину, сцепил на затылке руки.
— Чепуха какая-то.
— С точки зрения истории — чепуха, — перевел дух Харитон Савелич. — Историку, как полному инвалиду по зрению, проще угадывать динозавра в окаменелой кости, чем видеть саму кость. И про тебя этот инвалид знает одно: что ты уже либо состоявшийся, либо потенциальный труп. Ходячий, как ты сам говоришь, скелет. И вот тебе, между прочим, твой личный костюмчик на исторической сцене. И так еще бы ладно — ходячий скелет, — а что, скажи на милость, если через двести миллионов лет эти скоты реконструируют по твоим костям динозавра?
— Да ради бога, — вздохнул Подорогин. — Через двести миллионов лет — что угодно. Хоть таракана.
Привстав, Харитон Савелич неожиданно протянул ему руку. Подорогин, замешкавшись, подал свою. Они обменялись рукопожатиями.
— Теперь, — водитель придвинул к себе стопку папок, — что касаемо дочкиной самодеятельности… Депо  интересуют не все тэпэ,  а только по-настоящему массивные. Способов их опознавания куча, но один из главных признаков я тебе назову: наложение прорицания и провокации.
Подорогин, зевнув, подпер голову кулаком.
— Они… — Харитон Савелич достал копию-схему рисунка «лендровера», постучал пальцем по прямоугольнику, очерченному вокруг линии разрыва под джипом, и придавил листок кулаком. — Они, конечно, понятия не имели, что тебе что-то грозит. Но в то же время что-то руководило ими, вело — и когда они рисовали, и когда дрались из-за нарисованного.
— Да где тут провокация? — устало спросил Подорогин.
Харитон Савелич повозил листком по столу.
— Тебе это вправду интересно?
Подорогин молча поглядел на рисунок. Скомкав ксерокопию, Харитон Савелич бросил ее за диван, куда прежде закинул крышку от бутылки.
— Провокация тут в том, что дочкино творчество послужило руководством к действию для твоей бывшей. И даже больше скажу — наглядным пособием для всех.
— Для кого — для всех?
— Сначала для твоей бывшей, потом для расписного  с пасечником, а потом и для депо.  — Харитон Савелич задумчиво помолчал. — И вот теперь скажи — ты этого хотел?
— Чего? — оторопел Подорогин.
Харитон Савелич отвернулся с сокрушенным видом к окну.
Подорогин взглянул на свои неисправные часы и заправил их поглубже в рукав. Клуша спала, отвалившись на стуле, со сложенными на груди руками и запрокинутой головой. Ее приоткрытый, влажно поблескивающий рот почему-то напомнил Подорогину шелковую глазницу чучела.
— …По сравнению с таким прошлым, — сказал Харитон Савелич, мелко и мечтательно кивая, словно ему было что-то видно в темноте за окном, — уж лучше бы откопаться  тараканом в будущем. Согласен на все сто.
Подорогин сунул ладони между колен и тоже уставился в окно. У него уже слипались глаза. В то же время где-то на окраинах сознания — куда не добирается ни самый крепкий алкоголь, ни самый крепкий сон, — где-то в этой вечной полумгле брезжила грозовая мысль о том, что все сказанное — в первую очередь, конечно, про Наталью и дочек — вряд ли влетело ему в одно ухо, чтобы вылететь из другого, и что он еще должен будет решить, как с этим быть дальше.

Спал он, не раздеваясь, тут же в столовой, на диване, где Клуша набросала постель с линялыми штемпелями больничной маркировки. От плоской, набитой резаным поролоном подушки пахло керосином. Во дворе то и дело взбрехивала собака. На потолке лежало косое пятно света от фонаря. В полудреме Подорогину казалось, что он садится в небольшую лодку с Харитоном Савеличем, но еще долго он помнил, что это галлюцинация, даже мог по-прежнему запросто видеть на потолке пятно света. Все-таки пятно скоро стало размываться, пропадать из виду, и он забыл про него. Они плыли с Харитоном Савеличем в беспроглядной темноте. На носу ветхого челнока была поставлена керосинка, дававшая не столько свет, сколько тень. Вода тяжело всплескивала под незакрепленным однолопастным веслом, которым Харитон Савелич греб лишь изредка, правя курс движения. Откуда-то Подорогин знал, что цель их плавания находится не на Земле, а на совсем другой планете, и, несмотря на это, достичь цели было возможно только по воде. Они плыли молча, глядя во тьму в перекрестных направлениях, как будто чуждаясь друг друга. Однако удивительным образом их обоюдная и демонстративная, на грани враждебности, неприязнь ничуть не мешала им общаться, даже напротив — исключая необходимость артикуляции и жестов, содействовала диалогу. Это была странная, заочная и жаркая распря, в которой каждый участвовал не с помощью языка и слуха, а посредством воспоминания: доводы и возражения противника, равно как и свои собственные, подлежали не столько выговариванию, сколько воссозданию. Неизбежным условием такого разговора являлось поступательное забвение всего предыдущего содержания в угоду настоящему, вершащемуся. Но не беда: ведь для того, чтобы вернуться к этому прошлому, канувшему в Лету смыслу, его требовалось не искать и не вспоминать, а всего-навсего творить заново. Последнюю главу своего бесшумного заплыва Подорогин запомнил только потому, что она была последней, Клуша разбудила его прежде, чем он успел оседлать очередную мысль. При этом собственного суждения он не застал, оно зацепилось в памяти лишь краем, остриями букв — что-то про Бога, который, как удачный выстрел при верном прицеливании, всегда есть внезапность, — в то время как возражение Харитона Савелича сохранилось почти дословно: «Мы проигрываем борьбу в тот момент, когда начинаем ее. В этом мире нет ничего, достойного нашего сопротивления. Вернее сказать — оказываются достойны сопротивления вещи, которых нам уже не одолеть».
Клуша везла его в мотоколяске куда-то по ночной крепости, а он, ерзая в холодном седле и кутаясь в вонючий брезентовый чехол, точно хотел скрыться в нем с головой, повторял раз за разом эти слова Харитона Савелича до тех пор, пока их незатейливый смысл не стал восполняться ему. «Мне — конец», — подумал Подорогин безмятежно, как о постороннем человеке. Отложив чехол, он посмотрел на свои руки, которые таким приговором отныне как будто отчуждались от него, обретали собственный вес и значение. Его откровение не показалось ему ни ужасным, ни даже неожиданным. Ужас заключался единственно в том, что благодаря этому откровению все вставало на свои места. Если он сомневался в окружающем, отказывался принимать его за чистую монету, то рано или поздно сам должен был очутиться вне заведенного порядка жизни. «Мне — конец», — повторил он умиротворенно, с зябкой улыбкой, уже не давая отчета своим словам и прячась в них, будто в чехол.
Через несколько минут коляска вкатилась на кладбище. Это был небольшой, обнесенный живой изгородью яблоневый сад. У въездной арки дежурил старый ангел с мечом. Стрекот мотора подбросил в небо отчаянно заголосившую хищную птицу. Начинало моросить. Могилы — какие под крестами, какие под звездными обелисками — разлеглись среди деревьев без видимого порядка, кое-как. Заглушенные бурьяном, в кратерах нор, они больше походили на одичавшие огородные грядки. Клуша, щурясь от дыма стиснутой в углу рта папиросы, с заправским видом ворочала рулем. Свет неотрегулированной фары плясал в ветвях, почти не задевая земли. Затейливая дорожка оплетала кладбище, словно аттракцион. После того как коляска во второй раз миновала арку и ангела, Подорогин поинтересовался: «Присматриваем место?» Клуша выплюнула папиросу и сказала, что это не кладбище. Подорогин молча потянул на себя брезентовый чехол. Зреющую головную боль и тошноту он объяснял не столько выпитым накануне, сколько тряской ездой. Проехав еще немного, Клуша бросила коляску на заросшей обочине — так что Подорогин был вынужден отвести от лица торчавшие сухие стебли, — углубилась в заросли и позвала его идти следом. Несмотря на неудобную позу, Подорогин даже не пошевелился. Из темноты послышался хруст сучьев и тихая надсадная ругань, как если бы Клуша силилась сдвинуть с места что-то тяжелое. Вдруг лязгнул тумблер и включился большой мощный электродвигатель, чье натужное, идущее как будто из-под земли гуденье было скреплено потрескиваньем не то лебедки, не то дерева. Подземный этот гигант работал, казалось Подорогину, целую вечность. Когда же проклятое гуденье оборвалось, из зарослей пахнуло едкой, ошеломляющей смесью скипидара и гнили. Подорогин задержал дыхание. Клуша, продравшись с треском и проклятиями обратно через кусты, вложила ему в руки маленький цифровой фотоаппарат. На празднично светящемся мониторчике задней панели Подорогин увидел мужское лицо анфас — с закрытыми глазами, подернутое слоистой желтоватой мутью, оно было так сильно сплюснуто, будто упиралось в экран изнутри.
— Что это? — спросил Подорогин.
— Что?.. — переспросила Клуша, слегка задыхаясь.
Подорогин показал ей мониторчик.
Клуша села за руль и смахнула пот со лба.
— Это… Ну, в общем, так депо курирует  границы истории. Вернее сказать, границу между историей и геологией.
— Что  — курирует? — не понял Подорогин.
— Раньше, — продолжала Клуша, выруливая с обочины, — отложенных престолопреемников  заливали плексигласом. Но когда стало ясно, что через сто — двести лет оргстекло начинает мутнеть, крошиться и все в этом духе, решили использовать натуральный, хотя и дорогущий мумификат  — пихтовую живицу. Древесную смолу, которая за несколько миллионов лет становится янтарем, идеальной органической капсулой.
— А зачем мне об этом знать? — удивился Подорогин.
— Как зачем, — последовал такой же недоуменный ответ, — престолопреемник должен быть в курсе.
Когда кладбище осталось позади, Подорогин сказал убежденно:
— С тех пор, как получено оргстекло, ста лет еще не прошло.
Он сразу пожалел о своем возражении — во-первых, он не знал про оргстекло наверняка, а во-вторых, любая попытка разъяснения абсурда, пусть сколь угодно критичная, была лишь косвенным актом его признания.
— Да с тех пор еще и не то прошло, — насмешливо отозвалась Клуша.
Они только что миновали «отбойник» и теперь приближались к кованым воротам «заповедника».
— Что — не то? — не стерпел Подорогин.
— Все, — ответила Клуша.

* * *

В подвале особняка, в предбаннике комнаты, где накануне Подорогин разбил «вымпел» с изображениями Николая Второго и Ельцина, Клуша отперла низкую железную дверь. За дверью оказалась старая, советской конструкции, телефонная будка. Телефона в ней не было, стекла вылетели, да, собственно, и телефонной будкой она больше не была. Что это кабина лифта, Подорогин понял, когда, втиснувшись внутрь следом за Клушей, почувствовал, как опасно, словно роликовая доска, пол подается под ногами. Звуки отзывались эхом из темноты в зазорах между стеной шахты и металлической площадкой. Клуша сказала что-то в раструб переговорного устройства, и лифт, вздрогнув, со скрипом пополз вниз.
Спуск — толчками, с продолжительными и необъяснимыми зависаниями среди глухого цементного колодца — занял минут пятнадцать. При этом кабина ударилась о донный буфер с такой силой, что у Подорогина подогнулись колени. К выходному проему примыкал неосвещенный туннель — точная копия лифтовой шахты, того же квадратного сечения и даже как будто с теми же кабельными магистралями по стенам. Вместо лифта Подорогина и Клушу тут ждал электромобиль для гольфа. Клуша ни с того ни с сего отказалась «рулить бирюлькой», и, если только Подорогин не собирался проделать остаток пути пешком, предложила управление машиной ему. Не говоря ни слова, он полез на место водителя.
Прикрученные проволокой к капоту велосипедные фары едва разжижали тьму. Несмотря на то, что по бетонному полу электромобиль шел легко, почти бесшумно, скорость была черепашьей. Через несколько минут такой езды у Подорогина уже ломило поясницу.
— Привыкай, — сказала Клуша, высморкавшись.
— К чему? — обернулся Подорогин.
Клуша вытерла пятерню полой шинели.
— К этой сопелке, средству передвижения, привыкай. И к тому, что жила эта — коридор власти,  по-вашему — единственная дорога между городом и кремлем. Вернее, между городом и дном. 
— Между — чем? — не понял Подорогин.
— ДОН, ДНО…  — раздраженно передохнула Клуша. — Главное для тебя — что иначе, как через подклет ипатьевский, в кремль не попасть. И к дну  к этому коридор власти  только и проложен. Разумеешь?
Подорогин медленно, с силой потянулся в спине.
— В общих чертах.
Так они ехали еще километра два.
Туннель упирался в тамбур, чья внутренняя металлическая дверь была оборудована кодовым замком, а внешняя представляла собой сваренную вручную решетку. Решетка эта — подвешенная на петлях к притолоке и открывавшаяся вверх по типу стартовой заслонки на собачьих бегах — фиксировалась в проеме куском трубы, вбитым в косяк через торцевое отверстие в раме. Клуша показала, как работает замок, назвала код, выпустила Подорогина за решетку и махнула рукой на едва выдававшуюся из потемок широкую каменную лестницу:
— Туда.
— Куда? — не понял Подорогин.
— К Лубянке, куда.
Подорогин обождал, пока за Клушей захлопнется дверь, и нетвердо, словно к обрыву, направился к лестнице.

«Лубянская» площадь, обстроенная невысокими разномастными домами, была не больше футбольного поля. Посреди скверно освещенного и кое-как заасфальтированного двора расположился круглый плешивый газон, в центре газона — памятник, от которого сохранились только бронзовые офицерские сапоги с выпиравшими из голенищ ржавыми штырями. Каменная лестница завершалась небольшой, заляпанной глиной площадкой и столбом с моргающей метрополитеновской монограммой. У столба топтался молодой лотошник. На парапете подземного перехода были аккуратно разложены пачки сигарет, компакт-диски и ветхие книги.
Подорогин взял пачку «Мальборо», жадно выкурил полсигареты и спросил у парня первое подвернувшееся на язык: как короче пройти к Большому. Лотошник нехотя кивнул куда-то вдоль улицы.
Миновав площадь, Подорогин вошел в темный переулок, мощенный досками. На жестяной табличке двухэтажного углового дома по правую руку значилось: «Малый Черкасский пер., дом № 1». На доме слева никаких табличек не оказалось, но из распахнутых окон обоих этажей слышалась музыка пополам со звоном столовых приборов. Сквозь стеклянные двери парадного входа в накуренном вестибюле можно было видеть недвижную фигуру швейцара и бурлившую, то и дело срывавшуюся в хохот пьяную компанию военных. Подорогин прошел по доскам еще пару кварталов, после чего был вынужден остановится, опереться на фонарь и закрыть глаза. Ему привиделось, что здания по обеим сторонам улицы начинают с ускорением двигаться мимо него. Поморгав, он понял, что это все та же проклятая иллюзия отстранения, только какая-то деятельная, своенравная: окружающее теперь не просто держалось от него на расстоянии, но, подобно трусливому животному, опасно м непредсказуемо шарахалось.
В деревянном ресторане «Прапоръ» («Никольская улица, дом № 8/1») он заказал телячьих котлет на пару, черной икры и большой графин водки. Официант, увидев, как он подкуривает сигарету, зачем-то предложил кальян. Подорогин отмахнулся. Низкий полупустой зал освещался неяркими торшерами лишь у тех столиков, что были заняты. На застеленных медвежьими шкурами подмостках надсадно дребезжал балалаечник в косоворотке и лаптях. Дожидаясь заказа, Подорогин вслепую перебрасывал негнущиеся картонные листы меню, поддергивал под собой стул и время от времени снова зажмуривался. Ему казалось, что если он будет сидеть неподвижно и смотреть в одну точку, то либо все рухнет вокруг него, либо он сам упадет замертво. Первую стопку водки он поэтому выпил залпом, не закусывая. Затем — почувствовав быстрое облегчение и столь же внезапную, тяжелую злость — сразу вторую, но под изрядную порцию икры. «Престолопреемник должен быть в курсе, — вспомнил он, наливая третий стакан. — Будем…» Котлетный фарш был смешан с гречневой кашей. На оконных стеклах играло зарево не то пожара, не то световой рекламы. Сквозь балалаечный трезвон из соседнего зала пробивался плач ребенка. Когда водки в графине было наполовину, оказалось, что за столом Подорогин находится не один. Справа от него, ковыряя ногтем этикетку початой бутылки шампанского, с пресной улыбкой на ярко накрашенном лице сидела дебелая полуголая девица в кокошнике. От девицы почему-то пахло нагретым парафином.
— Привет, — опешил Подорогин, которому в это мгновенье представилось, что он не столько видит девицу, сколько думает о ней.
Не веря глазам, он осторожно дотронулся пальцем до липкого плеча у расплывшейся оспины. Девица зябко повела плечом и хихикнула, наклонив голову так, что кокошник ударился о горлышко бутылки.
С тревогой, как дурной сон, припоминая масляную рожу официанта, что-то разъяснявшего про консумацию, Подорогин почесал бровь.
— Тебя как звать-то?
— Да вы уж спрашивали. Регина.
— Местная?
— Из Кинешмы.
— А здесь — какими судьбами?
— Где — здесь? — переспросила настороженно девица.
— Ну… — Подорогин покачал полной стопкой. — Вообще.
— В Москве, что ли? — нахмурилась Регина и тронула себя за громадную серьгу в форме снежинки.
Подорогин, засмотревшись на серьгу, промолчал.
— А спроса на прекрасное тут больше, — сказала Регина с вызовом.
— Ну, и как тебе Москва?
— Нравится, конечно. Архитектура, то, сё… — Поморщившись, Регина, глотнула шампанского. — Мавзолей, — зачем-то добавила она.
Подорогин поддел в серебряном корытце икры, брезгливо повертел ложкой у рта и бросил ее обратно:
— А если это не Москва вовсе?
Регина со сдержанной улыбкой взглянула по сторонам.
— Это как?
— Так. Представь, что ты ошиблась городом.
— Странный вы. Меня раз успели забыть — так, может, и город?
— Все может быть… — Подорогин посмотрел на часы. — Ладно. Теперь я тебя запомню. Это, — он прихлопнул по столу возле бутылки шампанского, — можешь взять с собой. Привет Кинешме.
Регина, шумно и с облегчением вздохнув, ушла. Рассохшиеся половицы визгливо вторили ее тяжелым шагам. Шампанское осталось на столе. Сквозь рябь тростниковой занавески служебного входа на мгновение показался большой, во всю стену, портрет Чарли Чаплина, нюхающего цветок. Подорогин позвал официанта, заплатил по счету и попросил вызвать такси.
— С ветерком? — склонился официант.
— Чего? — не понял Подорогин.
— Доехать желаете — с ветерком?
Подорогин устало потер подбородок и кивнул на тростниковую занавеску:
— Иди.

Таксисту, водителю чистенького, как с иголочки, сто двадцать четвертого «мерседеса» — машины, и выглядевшей, и пахнувшей так, будто она сошла с конвейера только вчера, — он, помешкав, сказал ехать в городскую прокуратуру, на Завряжского. Шофер включил передачу, недолго смотрел в потолок, потом встряхнул головой и обернулся: «А не путаете чего?»
— Чего? — прищурился Подорогин.
— Да есть ли вообще такая в Москве?
— Какая — такая?
— Ну, улица эта — Завряжского?
Подорогин было взялся объяснять дорогу, но, осекшись, взмахнул сигаретой и назвал адрес «Нижнего».
— А вот это другое дело, — обрадовался водитель, трогаясь с места. — «Нижний» там еще неподалеку, да?.. Это ж и от меня в двух шагах!
Закурив, Подорогин подобрался на сиденье, словно чувствовал озноб. В окно он поглядывал лишь изредка, провожая темные улицы скользящим, косым взглядом, каким смотрят в сторону солнца или оценивают возможность нападения со спины.
В свое время и Штирлиц, и Тихон Самуилыч, и Шива не раз интересовались у него, почему он назвал магазин «Нижним», а не как-нибудь иначе. При этом все трое, как под копирку, предлагали и одинаковые варианты ответа: по примеру Нижнего Новгорода или Нижнего Тагила? Подорогин отвечал уклончиво. Происхождение названия, с одной стороны, было так просто, а с другой — так лично, что он отказывался его раскрывать, так как не на шутку боялся быть поднятым на смех. Больше всех ему докучала расспросами Шива, которая в отличие от Штирлица и Тихона Самуилыча как кожей чувствовала, что в «Нижнем», помимо названия, были закавычены и некие интимные секреты. Однажды она спросила его в лоб:
— Это потому, что ты сам — нижний?
— В каком смысле? — опешил Подорогин.
Шива — даром, что была под кайфом — тотчас сообразила, что попала впросак, попыталась отшутиться, но Подорогин добился ответа. Оказалось, на постельном сленге садо-мазохистов «нижний» означал добровольного объекта подчинения, сексуального раба. На следующий день Подорогин затеял перерегистрацию магазина с целью смены вывески — почин, однако же, зарезанный Тихоном Самуиловичем на корню. Выяснив, в чем дело, старик изорвал в клочья подготовленные документы и посоветовал Подорогину «меньше совать хуем в язык». Этим нагоняем тайна названия как будто исчерпалась сама собой. Она не открылась, а просто перестала кого-либо интересовать. Но даже сейчас вспоминать о том, что прототипом «Нижнего» послужило название — пускай неофициальное — универсального магазина в третьем городке Вюнсдорфа (такой же заочной столицы Группы Советских Войск в Германии), Подорогин мог только зажмурившись, с поджиманием пальцев на ногах. Тогда его, бродившего по отделу готовой одежды перед вожделенными залежами джинсов, окликнула одноклассница, дочка заведующей магазином, и предложила что-нибудь украсть. Подорогин, решив, что она шутит, согласился. Одноклассница подмигнула продавщице за прилавком, взяла Подорогина за руку и коротко объяснила, что нужно делать. Джинсы следовало надеть в примерочной кабинке, старые штаны снять и оставить там же, в коробке для мусора под зеркалом. И коробку, и контроль на выходе из отдела, и возможные проблемы с товарным учетом — все это одноклассница брала на себя. Подорогин перевел дух и предложил ей показать, как это делается, то есть снимать штаны первой. Одноклассница ответила смехом. Потом, дурачась, они стали выбирать друг другу джинсы и куртки, а потом случился обеденный перерыв. Все произошло в той самой примерочной кабинке, перед зеркалом — молча и запросто. Так запросто, что когда они подались друг от друга, Подорогин некоторое время рассматривал свою негаданную соблазнительницу выжидающе, будто самое важное ей удалось скрыть от него. Подобное разочарование, пожалуй, он прежде испытывал лишь раз, при первом пересечении границы Союза — точнее, после того как умудрился проспать ее, и, сколько ни вглядывался в плывущий за окном вагона унылый зимний перелесок, готовясь почувствовать себя за границей,  в каком-то новом измерении, не почувствовал ничего.

В прошлом году, будучи по делам в Берлине, он выправил свой график таким образом, что смог заехать и в Вюнсдорф. Причем, побывал в нем дважды. Первый раз — участием немецких компаньонов, которых никто об этом не просил — ему заказали ознакомительную программу, приставили переводчицу из гётевского института и машину с водителем, так что, хотел того или нет, он был вынужден держаться в пределах расписанного чуть не по минутам экскурсионного фарватера. Хотя без сюрприза не обошлось и тут. Накануне вечером был фуршет, Подорогин много выпил и поздно лег, не выспался, из-за чего клевал носом всю дорогу. Штирлиц называл это показательным казусом, Тихон Самуилович — мудачьей удачей, сам Подорогин — иронией истории. То есть он проспал свое возвращение в Вюнсдорф так же, как проспал некогда советскую границу. Без заборов, шлагбаумов, КПП и прочей гарнизонной атрибутики третий городок было не узнать. Когда машина притормозила у небольшого ресторана, Подорогин всерьез поинтересовался, не ошиблись ли они адресом, Вюнсдорф ли это. Водитель в ответ на вопрос переводчицы только усмехнулся и пожал плечами. Вслед за ним, улыбнувшись, пожала плечами и переводчица. Ресторан «Zum Zapfenstreich» (что-то вроде «Вечерней поверки») занимал флигель, где прежде была прачечная, и примыкал к военному музею, занимавшему помещения бывшей гарнизонной бани. На первом этаже музея продавали сувениры и подержанные книги, на втором располагалась нехитрая экспозиция советского казарменного скарба. Вернер Борхерт — имя местного музейного энтузиаста Подорогин запомнил не столько благодаря его визитке, сколько из-за трех шестерок в номерном знаке его «сеата» — рассказал, как уходила российская армия в 94-м и как, по сути, вместе с ней уходила из Вюнсдорфа жизнь. О русских генералах, «экспортировавших» «мерседесы» и сигареты военно-транспортной авиацией, немец отзывался снисходительно, в то время как нашествие западногерманского капитала называл едва ли не захватническим. Гвоздем программы было посещение подземного центра управления войсками (до апреля сорок пятого года — немецкими, после пятьдесят второго — советскими оккупационными), рассекреченной и раскуроченной системы бункеров «Цеппелин — Ранет». Как выяснилось, именно тут в начале сороковых разрабатывался план «Барбаросса», а в восемьдесят седьмом пропустили Руста. Голые, уходящие во тьму галереи, бетонные лабиринты ходов, то обрывавшихся бронированным тамбуром, то обрушенных взрывом, разбитые гниющие залы, испещренные надписями стены, плавающие в луче фонарика волокна не то мха, не то праха — все это вызывало почти физическое ощущение бездны, небытия. Недаром по окончании экскурсии, щурясь на свету и чуть отдуваясь, переводчица заметила, что будто побывала внутри затонувшего корабля.
Вернувшись в Берлин, Подорогин долго не мог решить, отправляться ли ему в Вюнсдорф снова. Начерно возобновляя свои ощущения от поездки, он — как и тогда, в поезде — чувствовал, что так и не пересек, не рассмотрел некой волшебной граничной черты. Да он уж и сейчас больше вспоминал не столько Вюнсдорф, сколько слова переводчицы о затонувшем корабле. Вот что это было: не возвращение в Атлантиду, а посещение аквапарка поверх ее затопленных руин. Фарс. Пускай местами «дно» и неплохо просматривалось. Пускай до него было даже подать рукой. Близко, и все-таки не дотянуться: заброшенные дома вместо водорослей окружали дебри чертополоха, а вместо воды — надежные решетчатые заграждения. Желтые таблички «Betreten verboten» маячили восклицательными буйками, разметкой зон запущенной, опасной глубины… Трижды, как потягиваясь спросонья, в кармане пиджака принимался вибрировать мобильник. Подорогин в ответ на звонки только стискивал зубы. В конце концов он выключил телефон и взял из холодильника водку. Решение — ехать, не ехать — не шло. Вернее сказать, оно состоялось давным-давно. Тут, по большому счету, сам он ничего не решал. Ему, как уже сделавшему ставки игроку, просто требовался лишь некий попутный знак. И знак этот не заставил себя ждать. Разбирая подаренные Борхертом книги, на суперобложке фотоальбома «Geisterstadt — Geistesstatt» («Город-призрак — без души») Подорогин наткнулся на скульптурную группу ныряльщиков: сработанные из папье-маше фигуры с биноклями-масками вместо лиц и с неправдоподобно развитыми, похожими на ласты ступнями «плыли» неизвестно куда под потолком пустынного коридора.

Таксисту он дал знак остановиться, не доезжая до магазина полквартала. На улице было ни души. Накрапывал дождь. Расплатившись, Подорогин вышел из машины, осмотрелся, поджег сигарету и не двигался с места до тех пор, пока «мерседес» не скрылся из виду.
Фасад «Нижнего» густо оброс сорняком, посередине, прямо из фундамента, вымахало деревцо. Витринные проемы первого этажа были заделаны изнутри листами профильного настила, окна второго ослепли от дождей и пыли. Оба парадных входа, помимо забитых фанерой дверей, перекрывали железные решетки. На стене у правой двери, обсыпанная рахитичными свастиками и бессмысленными надписями, сохранилась кнопка служебного звонка. Внутрь магазина Подорогин проник со стороны черного хода, через окно склада. Для этого ему пришлось отодрать от рамы приколоченный кроватный поддон. Помещения первого этажа как будто пережили наводнение — мощный поток, смывший всяческие следы человеческого присутствия и натащивший землю неизвестной геологической эпохи. Местами по этой почве уже проклевывались неведомые ростки. Паутины на потолках было столько, что она провисала клочьями. Как в издевку, единственным атрибутом, сохранявшим здесь еще хоть какую-то темную память о человеке, оставался торчавший из голой стены подсобки водопроводный кран. Он до того напоминал верхнюю половину вопросительного знака, что Подорогин заглянул в смежный закуток — посмотреть, не застряла ли с изнанки нижняя часть. На втором этаже, где прежде помещались отделы одежды и галантереи, оказались практически нетронуты торговые стеллажи. К боковине одного такого стеллажа был приклеен плакат с календарем. Заинтересовавшись, Подорогин обмахнул пыль с бугристой глянцевитой поверхности. Плакат зачем-то пытались содрать, однако смогли отковырять только по краям, после чего расцарапали заглавие и портрет бородача, служивший фоном для календаря. Судя по остаткам подзаголовка, это была репродукция с картины Карла Брюллова. Облаченный в бархатную тужурку и короткие, по колено, штаны с тесемками, бородач сидел на стуле с видом такого напряженного ожидания, что, казалось, вот-вот готов был вскочить и бежать куда-то. На его лбу значилась жирная приписка шариковой ручкой: «Идигнот».  Попятившись от стеллажа, Подорогин отпнул из-под ноги кусок штукатурки и пошел дальше, вглубь зала. За окнами уже вовсю трещало от дождя. Дырявый вздувшийся линолеум был скользким от плесени. Сквозняк отдавал ржавчиной и чем-то горьковатым, аптечным. Выход на лестничную площадку в противоположном крыле был забран во весь проем листом ДСП, исполосованным алой масляной краской. В щели между листом и стеной слышалась хлеставшая где-то совсем неподалеку, внутри здания, вода. Сбоку проема находилась неприметная дверь с окном. Мельком глянув в окошко, Подорогин было пошел обратно, но встал уже через шаг, развернулся и снова подступил к двери. За порогом находилась узкая запущенная комната. Он узнал и не узнал ее — два ряда рассохшихся столов, классная доска, знамя с потускневшими золотыми кистями и толстый стенд с выложенным из кубиков пенопласта заглавием: «Члены Политбюро ЦК КПСССР 2012 г.». Поля портретов пустовали, за исключением двух угловых в верхнем ряду. Справа к фотографии выскобленного по самую лысоватую макушку неизвестного была пририсована кривая скалящаяся рожа. Слева лоснилась все та же репродукция Брюллова с бородачом в тужурке. Под репродукцией помещалась наклейка с ржавой подписью в одну строку. Прочитать подпись из-за двери, сквозь пыльное стекло, было невозможно — угадывалось только первое слово «История», — поэтому, сколько позволял оконный створ, Подорогин вновь оглядел комнату, даже встал на носки, пытаясь захватить внутреннюю часть порога, одернул рукава и, прежде чем войти, как перед рукопожатием, потёр ладони о бока. И вошел.